— Никогда не принижай своих способностей, Эрнст. У любого из нас есть шанс стать великим, нужно только выбрать правильный путь. Не легкий, а правильный. А правильный путь никогда не бывает легким.

Я кивнул и поцеловал его руку, в то время как он начертил невидимый крест у меня на лбу. А как только я переступил порог дома, мама бросилась мне на шею.

— Он жив, Эрни!!! Жив! Я только что получила извещение, Хьюго жив! Он был ранен и находится в госпитале для военнопленных во Франции! Но он всё же жив и скоро вернется домой!

В этот раз её слезы были от счастья, и я плакал с ней вместе, чувствуя, будто гора свалилась у меня с плеч. Я с такой уверенностью всех убеждал, что он вернется, что я понятия не имел, как бы я пережил новости о его смерти. Я никогда не простил бы себе этого, что я вселил ложную надежду в их измученные сердца. Я поднял глаза к потолку и прошептал:

— Спасибо.

Мой отец был жив.

Я не мог дождаться, чтобы поделиться радостными новостями с Далией позже тем вечером. Её родители только накрывали на стол и настояли, чтобы я поужинал с ними. Приглашение их я принял с благодарностью, несмотря на то, что уже поел дома. Однако, когда твое главное блюдо больше напоминает крохотный гарнир, никто бы не отказался от того пира, что устроили Кацманы, а мне это казалось именно пиром.

Они разделили мою радость по поводу новостей об отце с самыми искренними улыбками и объятиями, и пожелали ему скорейшего выздоровления и благополучного возвращения домой. Доктор Кацман даже налил мне бокал вина, чтобы отпраздновать событие, который я выпил быстрее, чем следовало. Когда, по окончании ужина, я поднимался вслед за Далией в её комнату, я улыбался и от новостей, и от приятного тепла в груди.

— Может, к чёрту сегодня домашнюю работу? — Я подмигнул ей, устраиваясь поудобнее на её кровати.

— Вот папа услышит, что ты говоришь, и выгонит тебя.

Она бросила взгляд на открытую дверь. Как только я вернулся с фермы этим летом, доктор Кацман оглядел все мои сто восемьдесят сантиметров снизу вверх, прочистил горло, и предложил, что пожалуй будет лучше, если с этих пор дверь в комнату Далии будет оставаться открытой. Почему-то он вдруг перестал доверять мне находиться наедине с его семнадцатилетней дочерью, которая превратилась в красивую молодую девушку. Я разглядывал её изящную фигурку, которую не могло скрыть даже её скромное платье, пока она рылась в своем школьном портфеле, и думал, что может доктор Кацман и был прав. Почти каждую ночь дома я представлял, как бы она выглядела без этого платья.

Далия разложила учебники между нами и тоже села на кровать.

— С чего хочешь начать? — она спросила, листая страницы тетради. Она вдруг показалась мне такой хорошенькой, когда, хмурясь в задумчивости, прикусила кончик карандаша… Надо же, какие у нее длинные, черные ресницы, даже тень бросают на её розовые щечки. Непослушная прядь черных, шелковистых волос выбилась у нее из пучка, и она сдула её с лица — такая очаровательная детская привычка, от которой она так и не избавилась. Как это я раньше не замечал в ней всех этих мелочей, которые вдруг начал находить такими привлекательными?

Я стянул учебник у нее прямо из рук и спрятал его за спину, ожидая её реакции. Я любил играть с ней в эту игру; мы всегда так дурачились, только вот сейчас все было совсем по-другому.

— Эрнст, отдай! — Далия укоризненно улыбнулась и протянула руку за книгой.

— Поцелуй меня, тогда отдам.

— Эрнст! — щеки её немедленно покраснели. — А что, если папа поднимется сюда и увидит?

— Мы услышим его шаги на лестнице.