— А я тебе заплачу, — произнес Рудольф после паузы.

Я открыл глаза и увидел его хитрющую ухмылку. Этот сученыш точно знал, что нужно было говорить, а весь свой месячный бюджет я уже продул, хоть сейчас и была всего вторая неделя Апреля. Я смотрел на своего друга какое-то время, пытаясь решить, что мне было больше нужно: деньги или же возможность получить заражение крови от этого доктора-недоучки, с его нездоровой одержимостью вскрывать, а затем сшивать все, что имело несчастье попасться ему под руку. В конце концов я подставил все-таки ему свою порезанную щеку и проворчал:

— Это будет стоить тебе двести крон. Делай, что хочешь, только не буди.

— Сильно сомневаюсь, что ты будешь спать, — весело отозвался он, спрыгивая с кровати чтобы достать свой чемоданчик с медицинскими инструментами. — Это не самая приятная, и, должен признать, не такая уж безболезненная процедура.

Я пробормотал еще одно проклятье; обычно фехтовальные раны были настолько чистыми, что редко требовали наложения швов. Может, и правда не стоило так напиваться, позволять моему противнику вот так меня резать, тогда, может, и не пришлось бы позировать в виде подопытной крысы для всяких сомнительных медицинских экспериментов. Только вот было уже поздно. На следующее утро, сидя у аудитории с жутким похмельем и крайне болезненной щекой, я поймал на себе взгляд одного из словацких студентов, который смотрел на меня не мигая.

— Что, нравится? — Я указал на свежий глубокий порез с торчащими из него черными нитками. — Продолжай пялиться, и тебе такой же сделаю.

Мои братья из «Арминии» оторвали головы от учебников и отозвались немедленными смешками и издевками в адрес словака. Все из нас чтили старейшую традицию фехтования и активно принимали в ней участие, и, соответственно, лица моих братьев не сильно отличались от моего, у кого-то со свежими, а у кого-то с уже поджившими порезами на щеках. Студенты из других стран никак не могли взять этого в толк: зачем кому-то надо было намеренно подставлять оппоненту незащищенное лицо, когда можно было использовать защитную маску или шлем, и продолжали бросать на нас изумленные и пугливые взгляды. Наше братство они особенно боялись. Мы, по их мнению, никогда ничего хорошего не затевали.

Что же касалось меня, то я любил своих новых братьев. Большинство из них были из хороших семей: блестящие, харизматичные и бесстрашные. И превосходные. Да, чувство собственного превосходства было именно тем термином, которым можно было тогда описать настроение в каждом братстве и в Австрии, и в Веймарской республике, и виновата в этом была та чертова война. Во-первых, сам отбор в ряды братства был крайне тщателен, по причине того, что те счастливчики, которым удавалось его пройти, могли рассчитывать на многочисленные привилегии, начиная с очень хорошего даже по самым строгим меркам общежития с просторными меблированными комнатами, которые мы могли снимать за сущие гроши, и заканчивая трудоустройством на неплохую должность сразу по окончании университета.

Наипервейшим правилом отбора было то условие, что кандидат должен был быть чистокровным арийцем. Да, мы, «Арминия», были националистами. И да, мы довольно часто ввязывались в драки с коммунистами, которые смели проповедовать их большевистские идеи в наших тавернах, настаивая на том, что весь рабочий класс должен был объединиться, убить своих опрессоров, отобрать их честно заработанные деньги и собственность, поделить награбленное между собой и жить в равенстве и братстве. Единственной проблемой, какая у нас возникла с их идеями, было то, что мы были детьми этого самого «опрессорского» буржуазного класса, который они так рьяно винили во всех проблемах, и мы, пострадав не меньше остальных от последствий этой разорительной войны, знали, что мы уж точно не являлись первопричиной этих самых проблем.