Вначале мы пытались вывести их на цивилизованный разговор, но когда никакие аргументы уже не действовали, и они продолжали долбить себя в грудь кулаком, пытаясь перекричать нас, так как не могли переспорить, тогда и начинались драки. Довольно трудно пытаться договориться с кем-то, кто наотрез отказывается тебя слушать и продолжает настаивать на своей точке зрения просто потому, что она ему нравится больше твоей. Но для того сила и существует, а чего-чего, а этого у нас было хоть отбавляй. Мы запросто развязывали драки по крайней мере дважды в месяц, а иногда и чаще. И конечно же, мои братья, которых сильно впечатлили мои боевые навыки, когда я в одиночку раскидал пятерых коммунистов как бесхребетных котят, таскали меня с собой на все столкновения, запланированные и незапланированные.

Мы все отлично умели драться. Навык кулачного боя был обязательным в братстве. Недавно мы услышали, что братства в Веймарской республике вооружали своих членов, покупая оружие на черном рынке, и сами стали вооружаться, пряча пистолеты под кроватями и в тумбочках — так, на всякий случай. На встречи с коммунистами мы их никогда не брали: никому не хотелось сесть в тюрьму за то, что прострелил ногу одному из этих идиотов.

Они не очень-то благородно дрались, коммунисты, может, потому что принадлежали к рабочему классу и никто их не научил манерам, но суть в том, что они могли запросто заехать стулом по спине, если по другому победить не получалось. Я, например, однажды получил пивной кружкой по затылку; очнулся я уже в госпитале, с легким сотрясением и болезненными швами за ухом. Швы хоть потом и вынули, но волосы на том месте так назад и не отрасли, и только за это я мысленно поклялся лично задушить каждого коммуниста, кто попадется мне в будущем. Однако, нельзя нас было тогда винить в нашем воинственном настрое. Мы были всего лишь продуктом послевоенных лет, запутанные исходом войны, обиженные на весь мир, озлобленные на тех, кто «предал» нас и медленно, но с железной волей, идущие к решению поклясться сбросить наши оковы и восстановить наше чувство собственного достоинства.

Некоторые из моих братьев были несколькими годами старше, чем остальные, потому как им пришлось бросить учебу, чтобы пойти на фронт, а потом не имели возможности возобновить её в течение нескольких лет, так как были единственной опорой своим семьям, потерявшим отца. Те же из нас, кто были слишком малы, чтобы присоединиться к армии, всегда чувствовали на себе странного рода вину, как если бы наш юный возраст был нашей виной в том, что мы не могли выполнить долг перед страной. Мы всегда смотрели на тех своих старших братьев почти с обожанием: их военная служба раз и навсегда сделала их неопровержимым авторитетом в наших глазах. Большинство из лидеров разных групп в братстве были бывшими солдатами, и с первого же дня, когда я был еще несмышленым первокурсником в новом городе на другом конце страны, они были теми людьми, что взяли меня под свою опеку и научили безоговорочной субординации.

Если не считать этого, то мы все были более или менее равны. Мы были почти как настоящая семья, живущая в одном доме, обедающая в одной столовой, помогающая друг другу с учебой, проводящая свободное время за играми и пением национальных гимнов, и конечно же фехтованием. Фехтование было не просто видом спорта, это было скорее традицией, старейшей и самой почитаемой, которая должна была сблизить нас, как братьев, и научить храбрости, ловкости, бесстрашию и гордости. Потому-то мы и не закрывали наши лица, так как смеяться в лицо опасности и позволять противнику нанести удар вместо того, чтобы отстраниться от сабли, с клинком острее чем опасная бритва, вот что делало из мальчишек настоящих мужчин.

Мне сначала было страшно позволить себя ранить. Я был очень хорошим фехтовальщиком, и даже больше. Один из моих старших братьев, тот, что решил учить меня лично после того, как наблюдал за некоторыми из моих дуэлей, хлопал меня по спине каждый раз и говорил:

— Хорош ты, дьявол! Только вот ты так хорош из-за твоего страха.