— Мистер Риббентроп. — Я узнал мягкий голос доктора Гольденсона. — Ну нельзя же жить в таком беспорядке. Прошу вас, хоть бумагу подберите.

— Оставьте меня все в покое! — Риббентроп крикнул в ответ с возмущением, с каким привык кричать на своих несчастных адъютантов когда еще был министром, в тех случаях если они имели несчастье побеспокоить его посреди какого-то важного дела.

Охранник, что был приставлен к моей камере, облокотился на открытое окошко в двери, повернул голову в мою сторону, улыбаясь и кивая в сторону камеры Риббентропа.

— Он всегда был такой? Даже когда занимал позицию в офисе? — спросил он по-немецки.

В первое время, когда его только приписали к моей камере, мы общались на английском, но вскоре он начал постепенно преодолевать свое ко мне недоверие, не чувствуя никакой враждебности с моей стороны, и даже попросил говорить с ним по-немецки и поправлять там, где он будет делать ошибки. Говорил он, впрочем, весьма неплохо, хотя и с сильным американским акцентом.

— Иногда, — ответил я со смешком.

Закончив подметать пол, я протянул руку за совком. Мой охранник вручил его мне через окошко и снова оперся на него, наблюдая, как я сметаю пыль.

— Я слышал, что вроде как Гитлер вас хотел назначить на его пост, потому что… Ну, вы понимаете… — он снова махнул головой в сторону камеры бывшего министра. — У него с головой стало не в порядке.

Я отнес совок к туалету и сбросил пыль и песок в воду, после чего вернул ему совок и веник.

— С головой у него все в порядке. Он просто изможден и из-за этого жутко раздражителен, — мягко объяснил я. — Он всегда страдал от хронической бессонницы и ложился спать только в три, а то и четыре часа утра. Даже в министерстве все знали, что раньше одиннадцати на работу его можно было не ждать. Но тем не менее, это правда. Гитлер действительно хотел назначить меня на его пост, со временем.

Я сел за стол и занялся подготовкой документов для суда, в то время как мой охранник продолжил слушать непрекращающийся спор между доктором Гольденсоном и фон Риббентропом. Минуту спустя он снова повернулся ко мне, улыбаясь.

— Я думаю, из вас вышел бы хороший министр. Лучше, чем этот, по крайней мере.

— Почему ты так думаешь? — я смущенно улыбнулся в ответ, подняв голову от бумаг.

— Я не знаю, — он пожал плечами с типичной американской прямолинейностью. — Просто мне так кажется. Вы хотя бы ведете себя, как нормальный человек. Вы любите шутить, вы улыбаетесь все время, вы…

Он прервал себя на полуслове, заставив меня усмехнуться.

— Ну давай уже, напомни мне о том, как я постоянно плачу.

Я взглянул на него с наигранным упреком, но он только заулыбался еще шире.

— Я это не в том смысле хотел сказать, — он поспешил уверить меня.

— Да знаю я. Я просто шучу над тобой. Ты же сам сказал, что я люблю шутки.

— А у меня шоколад есть, — вдруг сказал он. — Мои родители прислали из Алабамы. Хотите?

Не дожидаясь моего ответа, молодой охранник просунул руку через окошко, протягивая мне полную шоколадную плитку.

— А ты сам что, не хочешь? — изумился я. Я не только не видел шоколада за последний год; это было невообразимой редкостью здесь, в разбомбленном Нюрнберге, где даже картофельный суп считался деликатесом. Потому-то я и не осмелился взять плитку у него из рук и просто сидел на стуле и смотрел на него.

— Нет, я не люблю шоколад. Берите, пока остальные заняты просмотром диспутов на другой стороне коридора. А то они в миг сцапают. — Он слегка помахал плиткой в воздухе, делая знак, чтобы я забрал её у него.