На меня это всегда производило обратный эффект, и я уже настаивал на том, чтобы гладить её, как не приручённую ещё кошку, и уже почти хватал её за шиворот и гладил её волосы, пока она не находила таки способ выкрутиться из моих объятий и, загнанная в угол там, где мне случалось её поймать, начинала шипеть на меня своим прусским произношением, ещё более холодным из-за ее северного акцента:

— Lass mich in Ruhe! Schwein! Hurensohn!

Откуда ей было знать, что в моем отравленном алкоголем сознании её шипение превращалось в соблазнительный шёпот, и я только прижимал её ещё сильнее к стене, чтобы уж точно не вырвалась, и изучал каждый сантиметр её гибкого тела, все ещё скрытого слоями шерстяной униформы, и жадно вдыхал аромат её кожи на нежной шее, там, где тонкая голубая вена испуганно билась под моими губами.

Она затем совсем замирала; она всегда так делала, как только понимала, что я был слишком пьян, чтобы меня можно было остановить шипением, царапанием и возмущёнными взглядами. Она просто превращалась в труп у меня в руках, опускала руки, которыми упиралась мне в плечи ещё секунду назад и прекращала всякое сопротивление. Я все ещё пытался расшевелить её почти безжизненное тело, поворачивал её лицо к себе и целовал её в губы, нежно на этот раз, едва касаясь её плотно сомкнутого рта своим. Я открывал глаза наконец и только тогда замечал в ужасе, что она стояла все это время с зажмуренными глазами и задержав дыхание, как если бы одно моё присутствие так близко к ней оскорбляло её чувства. И как права она была! Я действительно был свиньей и выродком, и всем остальным, чем она меня называла, и по праву. Как смел я сделать такое с женщиной, которая была для меня дороже всего на свете? Я бы на части разорвал собственноручно любого мужчину, что осмелился бы оскорбить её хоть одним прикосновением, а сам сделал с ней такое, чему прощения быть никогда не могло.

Я всегда отпускал её при виде того холодного отрешения, которое она всегда изображала на своём красивом лице, все ещё высоко держа свою горделивую голову, как древнее жертвоприношение, отдающееся на волю похотливого божества, обречённая, но совершенно безразличная к своё судьбе. Она так и сказала мне однажды: «Делайте уже, что хотите, и покончим с этим. Только не целуйте меня». Я замотал головой в ужасе, пробормотал какою-то жалкую отговорку и поспешил убраться от неё подальше.

Я не мог в это поверить, когда она сама пришла ко мне впервые, подстерегла меня в пустом коридоре рядом с моим кабинетом, пораздумывала над чем-то всего секунду, а затем решительно обняла за шею и прижалась губами к моим. Я отстранился от неё и спросил, что она такое делала. Слишком уж это было подозрительно, слишком не похоже на неё, её настойчивые руки, уже расстегивающие мой китель и странный расчётливей взгляд в её глазах, когда она снова на меня их подняла. Она заметила это конечно же, сомнение промелькнувшее на моем лице, но только усмехнулась уголком красных губ и стянула платье с плеч, с безразличием человека, кому было уже нечего терять. Та ночь была концом всего для меня. Концом и началом моего счастья.

Линц, ноябрь 1933

— Ну и? Ты счастлив?

Я бросил косой взгляд на моего отца, стоявшего у моего стола в адвокатской конторе, где мы вместе работали, пока я не наберусь достаточно опыта, чтобы сдать экзамен на право заниматься адвокатской практикой самостоятельно и открою свой собственный офис.

— Конечно, я счастлив. Я же женюсь.

— Мм.