Но вот заставить бояться – можно. Есть такая муха – цеце называется.

Так ей и слона завалить как нечего делать. Жутко ядовитая. Мои собственные способности в этой области дошли до меня в двенадцать лет с небольшим.

Когда я, воюя со всем миром, впервые сознательно хотел искалечить человека.

Человека звали Вальком – то ли от Валентина, то ли от Валерки, уже не помню. Был он старше меня на пару лет и длиннее сантиметров на двадцать.

Так вот, Валек звал меня не Мухой. Он другую кликуху мне приклеил: Клитор.

Я тогда еще не знал, что это такое, но смеялся вместе со всеми. Смеяться первым – самый эффективный способ обуздать злоязыких: они ж не для того тебя цепляют, чтобы ты радовался. И если ты в ответ на укусы смеешься, у них весь кайф пропадает, и они от тебя отстают. Но в данном случае этот прием не сработал. Они видели, что я не понимаю, о чем речь. И им это ну о‑очень нравилось.

Пока я выяснил – а было это в те времена непросто, – что такое клитор, время ушло. Объяснять Вальке, что не нужно меня так называть, было поздно.

Он уже и сам привык, и дружков приучил. Почему‑то они никак не хотели понять, насколько это не правильно: дразнить и унижать. Почему‑то им нравилось делать больно. Все садисты душой рабовладельцы. Унижая – владеют.

Самым кайфом для Валька и его шпаны было позвать меня: «Эй, Клите‑ро‑о‑ок!»

– когда я болтал с девчонками.

Сначала я хотел просто сбежать. Но сменить район и школу матушка не могла. Наш барак уже лет десять как планировался под снос, а снос означал приличную квартиру. Тогда я начал прогуливать школу: пока дразнильщики учились, я гулял, а когда гуляли они – сидел дома. К счастью, меня понял один человек. Яков Львович Гершензон. Историю преподавал. Не он был у нас классным руководителем. Но вот именно он мне меня и объяснил. Специально пришел к нам домой, когда матушки не было, и сказал:

– Ты свою жизнь сам выбираешь. Хочешь сбежать от проблемы – твое право. Но ты вот сначала такую задачку реши. Допустим, идет военная эскадра. Четыре корабля. У самого лучшего скорость – сорок узлов. У второго – тридцать, у третьего – двадцать, а у четвертого – десять. Спрашивается, с какой средней скоростью идет эскадра?

С арифметикой у меня никогда проблем не было, и я быстренько сосчитал в уме, едва успев удивиться легкости вопроса:

– Сто на четыре – двадцать пять узлов. Среднее арифметическое.

– Ну да? Это как же может быть, если четвертый корабль может дать только десять?

– Ну десять. – Мне стало обидно, что так легко купился. – При чем тут это?

– А при том, – вздохнул Яков Львович, – что средняя скорость группы и жизнь племени определяется самыми слабыми. Поэтому гнобить, кусать и унижать самого слабого, медлительного или глупого – закон стаи. Закон природы, которая ни греха, ни жалости не ведает. У нее порядок простой: не можешь выжить – загибайся, но не мешай другим. Иначе как заставить людей делаться сильнее? Уговорами и жалостью? Но можно ли уговорить изначально ленивого человека крутиться быстрее? Нет, пока он сам этого не захочет. А ты представь, что та эскадра не просто так гуляет, а спешит на помощь целому городу? Не успеют – тысячи женщин и детей погибнут. Но достаточно адмиралу бросить самый хреновый корабль, и скорость остальных сразу вырастет вдвое! Ты бы, если в твою маму шли спасать, как решил?

Я промолчал.

– Хотя экипажу тихохода, конечно, обидно, – признал Гершензон. – Но что поделаешь? Во всяком случае, останавливаться, становиться второгодником – совсем глупо.