– Ты за меня не бойся, – недовольно буркнул Полянкин, набычив лобастую с проплешинами голову. – Обо мне есть кому беспокоиться. Ты лучше скажи: почему убег тогда и чего тебе сейчас понадобилось?

Актерское мастерство мне преподавал старший лейтенант Семен Злотников, у которого лучше получалось входить в дот с гранатометом, чем в образ Гамлета, отмахивающегося от любвеобильной Офелии. Но у Семена незаконченное высшее театральное образование, благодаря чему он не только стал называться Артистом, но и мог рассказать‑показать много‑много чего интересного. А между прочим, далеко не все учителя сами умеют делать то, чему учат. Сема был замечательный наставник. Я знаю, что я не Смоктуновский и не Гафт, мне и крошечную ролишку не сыграть на сцене. Но только благодаря Семиным урокам я и не тщусь кого‑то изображать. Просто выпячиваю ту собственную черту, которая мне в данный момент выгоднее. Или проще. А главное – не вру.

Я действительно люблю иногда поболтать. И умом, коль влип в такую историю, не отличаюсь. А поскольку Полянкин мне действительно позарез нужен, я и сам верю, что у него нет оснований меня опасаться, и его в этом убеждаю. Кого опасаться: болтуна‑недомерка, который наивно старается притворяться простодушнее, чем он есть? Ну уж эти‑то мои потуги от зоркого глаза Михаила Федоровича не укрываются.

«Что бы ты ни делал, ты заставляешь окружающих вначале подыгрывать твоей роли, потом поверить в нее, а потом так привыкнуть к ней, что она в их глазах из роли уже становится твоей сущностью». Это – тоже из наставлений бывшего лейтенанта Семена Злотникова, то бишь Артиста. Нас тогда очень плотно зажали, и мы путешествовали с ним по Европе, не зная, из‑за какого куста по нам шандарахнут из гранатомета.

Но сейчас мне такой правды образа даже и не надо. Я просто хочу, чтобы Михуил ибн Федорович был уверен: он в любой момент и – что особенно важно – легко меня обдурит или согнет в бараний рог. Много ли, мол, надо для хилого дурачка? Пока он так считает, мои шансы выкрутиться высоки. А поскольку поводов убедиться в собственной глупости у меня хватало более чем, я, не боясь переборщить, строил дурачка:

– Чего тогда сбег, спрашивается? Я потому сбег, что за вас испугался.

Во, думаю, обидел хорошего человека, он щас грех на душу возьмет. А кто будет виноват? Я и буду. Лучше, подумал, уйти по‑хорошему, не доводить до греха. Пральна?

– Что‑то ты шибко много думаешь, – нехорошо усмехнулся Полянкин. – Только, боюсь, не то думаешь. Понял – нет? Ты думаешь, ты Колобок, что ли?

Раз уже от дедушки ушел и еще раз уйдешь?

Не понравился мне такой поворот. Тем более что именно так я и прикидывал поступить в дальнейшем. Но, увы, я чувствовал, что устал. Все ж таки весь день на ногах да по морозу. Очень хотелось расслабиться и подремать. Даже кофе меня не взбодрил. К тому же, с другой стороны, хорошо, что у Михаила Федоровича появился лишний повод блеснуть превосходством в уме. Этому мы оба рады. Он – потому что приятно опять оказаться мудрее другого, а я – потому что поточнее узнал о его умонастроении. При таком раскладе лишней информации не бывает.

– А может, я и уходить не хочу? – растерялся я. – Чего мне уходить, если я только пришел? Но если не вовремя, то я...

– Сиди уж, – как бы добрея, успокоил Полянкин. – Чего ты такой напуганный?

– Похоже, подставили меня... Мы с приятелями подрядились выполнить одну работенку. Отвезти кое‑что. Но собака учуяла бомбу. Тогда я и подумал...

– Погоди‑погоди, – поморщился Мишаня. – Не части. Давай по порядку.

Все сначала...

Он глядел на меня начальственно, будто я обязан его слушаться.