Возле знакомой калитки в перекошенном щелястом заборчике я вроде бы невзначай нагнулся и крутанул неприметную деревяшечку, скрытую за сугробом.

Подал Полянкину сигнал, что к нему во двор пробирается свой. Он меня строго‑настрого предупредил, чтобы я не забывал о сигнале. У него, дескать, для незваных гостей и мины под снежком припасены. Правда это или нет, я не гадал. Предупредили – и на том спасибо. Всегда готов соблюдать правила чужого распорядка. В Чечне необходимость этого очень популярно объясняли невзрачные такие хлопушки – «пальчиковые» мины. Махонькие, с пистолетным девятимиллиметровым патроном и разрывной пулей. Звук у них тише, чем когда комара пришлепнешь, зато ноги или гениталий – как не бывало. Так что до крылечка я шел осторожно, стараясь не сойти с плохо различимой тропки.

Нехорошие у меня были предчувствия. Противоречивые. Но других вариантов я для себя не видел. Некий хронометр отстукивал безопасные секунды, приближая стрелку к красному сектору. И в то же время ноги наливались тяжестью. Хуже нет этого внутреннего «стой там, иди сюда!». Кто знает, какие сюрпризы ждут своего часа в кейсе, который я тащу? Чем да как встретит меня наследственный жадюга? Тем более что в подземелье у него хватало места, чтобы припрятать не одного жмурика. Но деваться некуда.

От самого себя прежде всего. Самое для меня мучительное – это жалеть об упущенных возможностях. Гадай потом, что было бы, если бы рискнул. Иной раз липнет какая‑нибудь лахудра. Ни кожи ни рожи. Только соберешься вежливо отвертеться, как тут же спохватишься: а вдруг это именно Она? Вдруг именно без Нее вся жизнь впустую? Ну и пробуешь. Чтобы потом наверняка знать: зря надеялся.

На крылечке я опять последовал наказу хозяина и, привстав на цыпочки, нашарил и вдавил некий сучок. Только потом толкнул дверь. Она оказалась запертой, как всегда, если приходишь без предварительной договоренности. Но и на этот случай были инструкции. Я, пару раз подпрыгнув, достал с притолоки ключ. Опять поймал себя на мысли, что напряженно прислушиваюсь и приглядываюсь, фиксируя каждое свое движение. Как на тропе войны. Похоже, подсознание очень обеспокоилось и включило старые рефлексы.

Не прибавляя темпа, я осторожно открыл лаз, спустился и вошел под кирпичные своды. Интерьер здесь здорово изменился за тот годик, что я не появлялся. Коридор появился другой. Тоже из красного кирпича, но более светлого и гладкого, чем старый. Сначала ход был прям, как проспект, на пятнадцать‑двадцать метров, потом начал делать резкие повороты через каждые два – три метра. Грамотно: тут каждый кирпич может закрывать бойницу, из нее пульнут в тебя в упор, и ты ничего не заметишь. Не говоря уж о минах, газах и прочих возможных сюрпризах, на которые Мишаня был мастер. Пистолет я опустил. Пошел, непринужденно помахивая пустой правой. Эдакий беззаботный.

Я давно уже прикинул, что подземелье выходит за пределы участка Полянкиных – в сторону взгорка, на котором стояли городские хрущевки. Это ж как глубоко нужно было врыть все сооружение, чтобы даже строители, копая фундаменты, ничего не обнаружили? Наверняка и выходов тут несколько. Но куда и как далеко они ведут – то одному Мишане ведомо. Когда дошел до конца коридора, до массивной, как в бомбоубежищах, крашенной суриком двери из брони, дергать ее не стал. Спокойно ждал под обычным, в пожелтевшем пластмассовом корпусе репродуктором. Рассматривал «заплатку» возле нижней петли.