Долго не решался я на это без испрошения позволения Вашего, но, с одной стороны, убеждения генерала Раевкого и принятые им на себя ходатайства в испрошении мне сего позволения, с другой — желание видеть морское сражение при этакой роскошной природе и мысль, что изображение на полотне военных подвигов наших героев будет угодно его императорскому величеству, наконец, совет доброжелателя моего Александра Ивановича Казначеева — решили меня отправить в поход аргонавтов, тем более, что и сам А. И. Казначеев, давний друг Раевскому, отправился с ним почти для меня». Мы не станем приводить полный текст письма, повторюсь, что Гайвазовский действительно находился в Академии на хорошем счету, добавлю только маленькую подробность, которая, я надеюсь, убедит читателя в том, что Иван Айвазовский или Ованес Гайвазовский, как называли его в Феодосии, был отнюдь не пай-мальчиком. Когда ему было велено вернуться в стены доверяющей ему Академии? 1 марта 1839 года. Письмо же Оленину датировано ни много ни мало 27 апреля 1839 года, то есть без малого после двухмесячного прогула, и пишет его «послушный академист» не из Феодосии, а из местечка Тамань, что по пути на Кавказ. Иными словами — не спрашивая никого и ни о чем, Гайвазовский рванул за Раевским, догадавшись отписать Оленину, упросив его продлить отпуск, уже находясь в дороге.

По здравому разумению, Гайвазовский конечно же понадеялся на то, что и Раевский и присоединившийся к «походу аргонавтов», как окрестил его сам художник, Казначеев найдут способ добиться для него разрешения на оное путешествие. Но и сам бы мог поторопиться. В конце концов страна, в которой жизнь подчинялась военной дисциплине, могла и не простить загулявшего в отпуску художника.

Во всяком случае, разрешение о принятии участия академистом И. К. Гайвазовским в экспедиции генерал-лейтенанта Раевского было официально дано военным министром, после чего тот изложил просьбу министру Двора, а тот уже непосредственно государю: «Начальник Черноморской прибрежной линии и Командующий действующим там отрядом генерал-лейтенант Раевский, узнав, что с высочайшего соизволения находится в Крыму для снятия морских видов академист Гайвазовский, и полагая, что величественная природа восточных берегов Черного моря, плавание эскадры и военные сцены при занятии десантом неприятельской земли представят предметы, достойные кисти этого художника, предложил ему отправиться в экспедицию».

Выслушав доклад министра Двора, государь император позволил художнику задержаться в Крыму еще на год, повелев выдать еще тысячу рублей ассигнациями, которые тот должен был получить в Керчи.

Из автобиографии Айвазовского мы знаем, что поход состоялся и он: «Находился сначала с H.H. Раевским на пароходе «Колхида», потом перешел к М. П. Лазареву на линейный корабль «Силистрия», капитаном которого был П. С. Нахимов…» До нас дошли несколько рисунков и картин Айвазовского этого периода, изображающих Лазарева, Нахимова, Раевского, Корнилова, Панфилова и др.

На военном корабле «Колхида» Айвазовский знакомится с Львом Сергеевичем Пушкиным, младшим братом Александра Сергеевича — человеком безусловно талантливым и незаурядным. Как вспоминает о своих встречах с Львом Пушкиным племянник Антона Дельвига, Андрей Андреевич Дельвиг: «Он был остроумен, писал хорошие стихи, и, не будь он братом такой знаменитости, конечно, его стихи обратили бы в то время на себя общее внимание. Лицо его белое и волосы белокурые, завитые от природы. Его наружность представляла негра, окрашенного белою краскою».

Во время южной ссылки A.C. Пушкина в 1820–1824 годах, Лев Сергеевич постоянно переписывался с братом, выполняя любые его поручения, связанные с издательскими и даже личными делами поэта. Это именно ему были посвящены стихотворения: «Брат милый, отроком расстался ты со мной»(1823), «Послание к Л.