Айвазовского и Пушкина встречали радостными криками, им сразу же нашлось место у импровизированного стола. Разлили вина, рядом с Ованесом оказалось блюдо с мясом и какой-то зеленью.

Весело отрекомендовав собранию своего нового друга, Пушкин опрокинул себе в глотку очередную порцию вина и тут же налил по новой. Не любивший пить Ованес выразительно прикрыл свой бокал рукой.

— Вот те раз — дружишь с Брюлловым, а вина не пьешь?! — откровенно изумился Лев Сергеевич. Все знали, что Карл Павлович был первым по питейной части. Художнику снова налили, требуя, чтобы тот непременно выпил за своего учителя. Айвазовский нехотя подчинился, заметив при этом, как сам Брюллов обычно после попоек мается с головной болью, проклиная на чем свет стоит собственное безрассудство.

Вот и хорошо, что отказался пить, потому что в этот вечер судьба приготовила Гайвазовскому новые сюрпризы, о которых он пока еще не догадывался. Наметанный взор художника скользил по лицам и мундирам, с кем-то он уже встречался на «Колхиде», кого-то видел на «Силистрии», но… что такое? — трое сидящих за столом были в форме рядовых. Ованес присмотрелся, присутствующие офицеры явно держались с этой троицей на равных, если не сказать, более почтительно. Так обычно стараются услужить приехавшему на праздник любимому учителю, герою сражений, о которых читал до этого. Да и лица… безусловно, эти люди принадлежали к высшему сословию, на мгновение Гайвазовскому показалось, что он узнал весельчака с лихо завитыми гусарскими усиками, прямым римским носом и залысинами. Безусловно, он либо видел его лично, либо его портрет, или на худой конец был знаком с кем-нибудь из его родственников. Таких людей обычно не забываешь, слишком характерная внешность. Его приятель, несколько одутловатый господин с колкими карими глазами и тяжелым подбородком, — тоже был по-своему примечателен.

Что делают рядовые в офицерской компании? Кто они, отчего запросто рассуждают о Брюллове и Кукольнике, Ромазанове, имеют собственное мнение относительно статей Белинского или произведений Гоголя? Вопросы не находили ответа, пока приведший художника в офицерскую палатку Лев Сергеевич не догадался представить странных незнакомцев, столь сильно заинтриговавших своих видом и одеждой Айвазовского.

Перед опешившим от неожиданности художником сидели легендарные участники декабрьского восстания против царя, разжалованные в солдаты и отправленные на неспокойный Кавказ в поисках случайной пули или кинжала какого-нибудь горца, — Александр Иванович Одоевский, Николай Иванович Аорер и Михаил Михайлович Нарышкин.

Они распрощались далеко за полночь, не уставая задавать Гайвазовскому интересующие их вопросы о знакомых и друзьях, о новых художественных выставках и театральных новинках, о Бруни, Виталли, Лоди, Брюллове, новой звезде Лермонтове…

В сопровождении кого-то из офицеров Гайвазовский добрался до своей каюты и рухнул спать, выдохшийся, раздавленный впечатлениями этого насыщенного дня. А с рассветом на палубе корабля он вдохновенно писал портрет адмирала Лазарева. Гайвазовский решил, что будет лучше, если напишет портрет во весь рост, адмирал позволил себя уговорить, но утомился и после двух часов позирования запросил пощады и скрылся в каюте.

Гайвазовский тоже был не прочь немного отдохнуть, но тут его затребовал к себе на корабль Раевский. Не подозревая грозы, Ованес сел в лодку и вскоре стоял перед добрейшим Николаем Николаевичем, понятия не имея, ждет ли его гнев или милость, и заранее соглашаясь с любым решением своего покровителя. А перед Раевским стояла отнюдь не простая задача — с одной стороны, приглашенный лично им участвовать в военной операции штатский художник, да еще, можно сказать, и не художник, а учащийся академии, умудрился свести опасное знакомство сразу с тремя декабристами! И что после всего этого с ним прикажете делать? С одной стороны — Иван Гайвазовский безусловно виноват, надо же думать, с кем дружить, а от кого и бежать, и чем быстрее, тем лучше.