И еще одно — художник заранее предвидит непонимание петербургской профессуры изображения луны на его работах, так как он пишет огромную, яркую луну южного неба, которую неминуемо будут сравнивать с тусклой и более холодной и мистичной луной северной. В доказательство своей правоты, Айвазовский вспоминает хранившуюся в Эрмитаже картину голландского художника Берхема Класа, на которой тоже изображена южная луна. «Я знаю, что и на этой моей картине луна-полтинник, да спрятать не за что было. Да кто написал не только луну, но даже свет луны так сильно, как она есть в натуре? Вся живопись слабое подражание природе».

Глава 11

Так ныне, океан, я жажду бурь твоих — Волнуйся, восставай на каменные грани, Он веселит меня, твой грозный, дикий рев, Как зов давно желанной брани.

Практика затянулась до глубокой осени и обогатила Гайвазовского новыми этюдами. Он закончил портрет адмирала Лазарева, «Десант в Субаше», «Севастополь». По заказу графа Воронцова написал вид его имения на южном берегу. 23 сентября 1839 года Санкт-Петербургская императорская Академия художеств в силу своего устава, властью, от монарха ей данною, возвела Ивана Гайвазовского (в аттестате его опять именуют Гайвазовским) в звание художника 14 класса, наградив его при этом заочно шпагою.

Это означало, что срок обучения Гайвазовского в Академии подошел к концу. Профессора не могут больше ничему научить своего бывшего ученика, так что учить его будет жизнь.

Пришло время возвращаться в Петербург, дабы подвести итоги, и услышать о своей дальнейшей судьбе. Сам Ованес запланировал десятое или пятнадцатое июля, и тут же встал вопрос о пересылке законченных картин. «Некоторые мои картины будут гораздо позже в Петербурге, ибо их не берут на почту, слишком длинен ящик. Я глупо очень сделал, что написал в большом размере», — пишет он 25 июня 1840 года В. И. Григоровичу. Теперь придется обременять добрейшего Раевского, и только его. Три запечатленных с натуры десанта являются пока государственной тайной. Во всяком случае, художник не хочет или H.H. Раевский запретил ему демонстрировать кому-либо виды малоизвестных берегов, боевые корабли, а также эпизоды, связанные с недавней операцией. Раевский прекрасно понимает, как Гайвазовскому не терпится поскорее продемонстрировать учителям и друзьям свои новые достижения, поэтому он берет на себя неблагодарную миссию доставить написанные на его глазах работы со своим человеком. «Вас попрошу оставить их, как получите, закрытыми до моего приезда, а там я сам распоряжусь, — в том же письме пишет Гайвазовский Григоровичу. — И даже, чтобы никто не знал о них, кроме Вас. Вы, верно, догадываетесь, почему эта осторожность, приеду и расскажу Вам все». Как видите, секретность секретностью, а мальчишеский азарт, желание похвастаться, поведать о событиях, которым он стал свидетелем, все же превалируют над здравым смыслом. Впрочем, если бы Раевский не доверял Григоровичу, скорее всего, не отправлял к тому ценные ящики.

Ованес уехал на одно лето, но провел в Крыму целых два, он повзрослел, набрался опыта, за спиной остались уроки в Академии, мастерская Таннера. Теперь он художник 14 класса, художник с именем, может брать заказы, ходить по урокам, содержать пожилых родителей, но Гайвазовский не собирается останавливаться на достигнутом. Следующий этап — отправиться за границу, как делали это до него Брюллов и Щедрин, Кипренский и многие, многие другие ныне известные, выдающиеся художники.

3 июля 1840 года начинает сбываться и эта мечта, на руках бывшего академика особо ценная бумага: «Свидетельство от Академии художеств о командировании за границу для усовершенствования И.