— Только что из степи прибывши, не извольте гневаться, господин генерал-лейтенант, — доложил он, войдя в каюту Матюшкина. — Калмыки бунтуют, ну, прямо взбесились. Как узнали, что губернатор Волынский самолично выдал грамоту Церен-Дондуку, присмирели было, да и Дарма-Бала сомкнула рот н язык прикусила. А потом пошла круговерть. Не знаю, какой уж подлый язык донёс до их улусов об отставке Волынского. Как узнали — сразу взбесились: Церен-Дондук, мол, незаконно взял власть. Ханский трон завещан Дондуку-Омбе! Потасовки идут по всей калмыцкой стели. Поделились калмыки на два лагеря. За внучонка Аюки-хана стоит большинство. Дарма-Бала — дьявол, а не женщина, сама на коне по улусам шныряет, переманивает калмыков на свою сторону. А Церен-Дондука крепко поддерживают туркмены во главе с Берек-ханом. Друзья они с самого Азова — водой не разольёшь.

— Ну, а что же ты, поручик… Какую сторону поддерживаешь ты? — Матюшкин застегнул мундир на все пуговицы, словно собираясь тотчас выехать в калмыцкую степь.

— Само собой, поддерживаю Церена, — Нефёд Кудрявцев пожал плечами. — Хоть и не в чести нынче у государя Волынский, но всё равно — грамота, выданная Церен-Дондуку, государственной печатью заверена…

— Чёрт те что творится, — заботился Матюшкин и спохватился: — С почтовыми станциями как иду» цела, поставили ли юрты калмыки?

— Говорят, поставили, неуверенно ответил Кудрявцев. — Но сам я на Куме не был: подлые распри калмыков задержали меня в улусах.

— Придётся ехать, поручик, ещё раз. — Матюшкин с сожалением посмотрел на Кудрявцева. — Калмыки передерутся — государь может и озаботиться, но простит. Но если мы распоряжения его не доставим в Дербент и Решт, он шкуру с неё снимет.

— Придётся ехать, коли так — Нефёд потёр рукавом примороженный нос и тяжело дохнул в пышные рыжие усы.

Матюшкин вынул из железного ящика, где хранились документы, царский свиток, хотел отдать поручику, но что-то стеснило его грудь, а вместе с тем и мысли в голову подлые полезли, словно бы само предчувствие заползло в душу. И образ Петра Великого предстал в воображении: стоит император во весь рост, в мундире, при бармах, и выговаривает: «А ты что же, Матюшкин, так и не удосужился поехать к войскам? В Астрахани зиму решил отсидеть! Значит, и ты, брат, не моего племени, а я — то думал…». Вздрогнул Матюшкин, словно проснулся от сна вещего, и опять же заговорил так, словно его языком кто-то другой ворочал:

— Однако служба обязывает… да и по собственному рассудку было бы оно честнее ехать мне самому… Пожалуй, отправимся вместе, господин поручик. Вели готовиться казакам в дорогу.

На другой день выехали по свежевыпавшему снежку. Матюшкин в крытых санях поручик Кудрявцев и ещё несколько младших офицеров — в сёдлах. Три сотни казаков, вооружённых пистолетами, пиками и саблями, в повозках заряженные фузеи — на случай, если пришлось бы обороняться. Двинулись вдоль волжского протока Бахтемира. По берегу вмёрзшие лодки, чёрные кособокие избы, крытые камышом, со стогами сена на задах. Вёрст пятьдесят оставили позади за один день пути, остановились на казацком хуторе в три избы и тремя дворами.

— Вот этот хуторок и сделаем первой станцией, — сказал Матюшкин, вылезая из саней. — Если мало места будет для почтарей — поставим калмыцкие юрты.

Хозяин — старый казак, как узнал, о чём речь, не возрадовался:

— Земли не жалко — ставьте юрты, а чем кормить ваших курьеров?

— Обойдутся и без вашей еды, на то есть своё довольствие, — отвечал Кудрявцев.