|
Сначала убивают, а когда умирают, то жизнь их продолжается в гробницах и дворцах. Говорят, пирамиды фараонов стоят тысячелетия, а не будь их, то никто бы не знал, какой фараон был и когда жил. И если я захотел бы сохранить о себе память, то мне надо было бы оставить о себе такой след, чтобы его видели люди через тысячелетия. Этого сделать невозможно, ибо мы, твари, порождённые Аллахом, так же, как муравьи или другие насекомые и звери, живём на земле, чтобы размножаться. И размножение наше начинается чуть ли не с пелёнок. Неплохо бы узнать, с ведома ли Аллаха или корысти ради Нияз-бек продал моему отцу свою дочь, чтобы осчастливить меня? Нияз-бек спешил, боялся, что женюсь на другой. Кто его надоумил: Аллах или Сатана?…» Мысли Арслана текли ручьём, не останавливаясь ми на миг: «Я похож во всём на своего отца, который ищет истину, но совершает глупости».
В день, когда на Куме появился с сотней джигитов Нияз-бек, Арслан даже испугался, суеверно поплёвывая: «О, Аллах, я всё время вспоминал о своём тесте — и он приехал! Огради меня Всевышний от его козней!» Нияз-бек между тем слез с коня, завёл его в агил под камышовую крышу и, выходя, окликнул Арслана: — Эй, зятёк, жив-здоров ли?! Что-то ты меня не встречаешь. А я к тебе по делу приехал. — Слава Аллаху, дел у меня и своих много! — соврал Арслан, явно показывая, что встрече он не рад, я то, что он сейчас скажет о своей дочке, Арслану не интересно. Но Нияз-бек и не вспомнил о ней, словно её а не существовало. — Дорогой мой зять, — садясь и наливая в пиалу, чай, сказал Нияз-бек. — Собирайся, поедем в Арзгир, Берек-хан, отец твой, послал за тобой. Сказал! «Привези его живого или мёртвого!» — Мёртвый я ему зачем? — Арслан сердито посмотрел на тестя. — Если вы опять задумали что-то такое, о чём я не знаю, то и никуда не поеду. Я прямо здесь могу трижды выкрикнуть «Талак». Аллах всё равно тебя не простит за то, что ты отдал за меня несмышлёную девчонку. — Дорогой Арслан, не горячись: дочь моя с каждым днём растёт и наполняется соками женщины. Придёт время, и ты откажешься от своих слов, которые сейчас говоришь. И не затем я приехал. Я выполняю волю твоего отца, нашего Берек-хана, немедля ни минуты привезти тебя в Арзгир. Так что, дорогой зятёк, собирайся, или я скажу джигитам и они помогут тебе. После недолгих препирательств Арслан всё же надел чекмень, папаху, нацепил саблю, сунул за кушак пистолет и вышел из юрты. Джигиты Нияз-бека подвели коня и подтолкнули снизу, когда он садился в седло. Была у Арслана мысль пустить коня вскачь и скрыться в оврагах. Ехал он и всё думал: «Раз Нияз-бек не говорит, зачем я понадобился в Арзгире, значит, ничего хорошего не ждёт меня». Арслан пытался узнать у Нияз-бека, что же всё-таки произошло в родном ауле. Наконец, юз-баши сказал: — В Арзгире пока тихо… Но будет тебе известно, что Россия объявила войну Турции. — Вот оно что! — удивился Арслан. — Значит, ты везёшь меня в Арзгир, ибо боишься, как бы я не бежал на Кубань? Нет, Нияз-бек, я не трус. Спасибо тебе за хорошую весть. Я давно уже томлюсь от безделья: как только приедем — сразу отправлюсь на войну. Путь был долгий, потому что ехали по снегу, но и долгий путь имеет свой конец. Подъезжая к Арзгиру, Арслан удивился: — Бай-бой, я не узнаю свой родной аул! За полгода, пока я торговал в Астрахани, а потом был на Куме, Арзгир наш увеличился втрое! — Сказал и осёкся, потому что увидел русских казаков и целый ряд кибиток, примкнувших к аулу. Казаки носили из скирды сено для своих лошадей. В лагере дымились походные печки — мангалы, и возле большого шатра, в котором помещалось командование, стояли офицеры в высоких шапках и меховых шубах. |
