— Джигит, — обратился он к Арслану, — Дондука-Омбо ждёт вторая золотая сабля; он получит её, если вернётся с калмыками.

Калмычка с нескрываемым любопытством смотрела на позолоченную коробочку и дождалась той минуты, когда Соймонов открыл и вынул бриллиантовую брошь.

— Дарма-Бала, если Дондук-Омбо не послушается Арслана, то надежда только на тебя. Великая русская императрица обещает в самое ближайшее время возвести Дондука-Омбо в сан калмыцкого хана и дать ему лучшие земли на Волге.

— Куда же денется Церен-Дондук? — Дарма-Бала перевела взгляд с Соймонова на Волынского.

— Церен лишится ханского звания и будет препровождён в Санкт-Петербург, дабы не мешать правлению Дондука-Омбо, — пояснил Волынский.

На и этого Дарме-Бале показалось мало. Вновь спросила она, мучимая сомнениями:

— Теперь хочу знать, какая русским польза от того, что вернутся калмыки и их уважаемый тайдша Дондук-Омбо?

— Ну, матушка Дарма-Бала… — Волынский развёл руками, и в разговор вмешался всё время молчавший принц Гессен-Гамбургский:

— Уважаемая Дарма-Бала, существуют военные я государственные тайны, вам незачем о них знать, но коли настаиваете, то скажу. С возвращением двадцати тысяч калмыков мы присоединим к ним большой туркменский отряд и отправим к горам Большого Кавказа. Мы отрежем путь назад крымским татарам, которые сейчас направились в Шемаху, воевать с Надир-ханом. Вы что-нибудь поняли из сказанного мной?

— Да, господин генерал, я всё понимаю. Но не знаю, сумею ли поехать в горы Кавказа? Далеко туда, да н высоко.

— Дарма-Бала, это тебя не должно страшить, — отозвался Арслан. — Ты будешь сидеть в тёплой кибитке, а я привезу Дондука-Омбо.

Сговор состоялся, и Берек-хан пригласил всех в юрту на обед. Военные запротестовали, ссылаясь на занятость. Тогда Берек-хан отвёл в сторону Волынского и, умоляюще глядя ему в глаза, попросил:

— Господин генерал-майор, в тот год, когда мы тебе отдали кабардинских коней, сын мой Арслан был у тебя в Казани конюхом-сейисом. Там он по ошибке твою жену немножко целовал-обнимал… Прости ему, господин генерал-майор, дорогой Артемий Петрович. У сына все эти годы душа болит за то несчастье, которое он доставил тебе.

— Ты что, ошалел что ли?! — обиделся Волынский. — О какой жене говоришь! Таких жён у меня в каждом городе по три! Ишь ты, душой заболел! Взял бы её с собой — и дело с концом, а то бежал, а её оставил на произвол судьбы… Ладно, Берек-хан, не ко времени этот разговор, но скажи своему сыну, что я пришлю ему эту женщину…

— Господин генерал-майор, не надо присылать! — испугался Берек-хан. — У Арслана жена есть!

— Да нет уж, пришлю, если мои люди её сыщут. Я человек щедрый — могу чем угодно с хорошими людьми поделиться: хоть саблей, хоть бабой. Но и вы не забывайте обо мне: побьём турок — коней мне ещё подготовьте. Конные заводы теперь учреждаем во всех крупных городах.

Берек-хан отошёл от Волынского с таким ощущением, словно на него вылили из ведра нечистоты. «Ай, дурак! — клял он себя, пока шёл к своей кибитке. — Зачем надо было вспоминать о той женщине?! Если привезут её Арслану — от позора умрёшь!» Арслану о своём разговоре Берек-хан решил не говорить. На другое утро Арслан с сотней джигитов и Дарма-Бала выехали из аула и направились к Кавказским горам…

Войска крымского хана Каплан-Гирея, пройдя к этому времени через русские владения, вышли на Кумыцкую низину и по Каспийскому берегу продвигались к персидским провинциям — Дербенту и Баку. В этих городах, пока ещё занимаемых русскими солдатами, царил хаос, и по всему Кавказу носились вести, что Надир-хан, заключая договор с русским правительством о совместной войне против турецкого султана, вынудил русских покинуть Дербент и Баку, но сам ещё не занял их.