Последним ко мне подошли прощаться Анисим Пушкарев вместе с дочерью – новоявленной княгиней Пожарской. Поскольку молодой супруг отправлялся вместе со мной, глаза у Машки были, что называется, на мокром месте.

– Ну полно, – попытался утешить я воспитанницу. – Мы ведь ненадолго!

– Ты так всегда говоришь, – хлюпнула она носом, не сводя глаз со своего суженого, – а потом раз, и на войну ускакал!

– Ну хочешь, повелю ему остаться? – хитро улыбнулся я, увидев, как вытянулось от подобной перспективы лицо стольника.

– Нет! – твердо возразила мне Марья. – Служба – первое дело!

– Ну вот и договорились. Иди поцелуй своего милого еще разок на прощанье, да мы поедем.

– Все в порядке? – спросил я у Анисима, воспользовавшись тем, что мы остались одни.

– Все сделал как велено, – так же тихо отвечал мне стрелецкий голова. – Дом справный куплен в Кукуе, со всей мебелью и прочей обстановкой. И денег дал на первое обзаведение. Так что не пропадет, я чаю, Анхелика.

– Я тоже так думаю.

– А если?.. – помялся в нерешительности Анисим.

– Что еще?

– Ну вдруг дите будет?

– Вот когда будет, тогда и будем думать! – строго посмотрел я на него. – В крайнем случае воспитаешь. Я же твоего воспитываю!

Несколько ошарашенно посмотрев сначала на меня, потом на карету, в которой уже сидели мальчишки, Пушкарев задумчиво почесал затылок, но возражать не посмел.

Верфь встретила нас молебном и одуряющим запахом свежих дубовых стружек и смолы. Посреди нее исполином возвышался корпус будущего галеаса, а вокруг него, как свита подле короля, теснились галеры в разной степени готовности, еще одна качалась на воде у недавно выстроенного причала, и на ней собирались ставить мачты. Судя по всему, именно ее и доставили из Голландии.

Выглядел этот первенец будущего Российского флота довольно нарядно. Обе надстройки – и носовая, и кормовая – обильно украшены резьбой, а на транце вдобавок еще и барельеф со сценой поединка Давида и Голиафа. Для галеаса также заготовлен декор, только гораздо более пышный. Там уже не фигурки, а настоящие скульптуры, да еще и позолоченные. Венки вокруг портов и масса других архитектурных излишеств.

Узнавая перед заказом стоимость кораблей, мое величество слегка обалдело. Дело в том, что тридцатидвухпушечный фрегат – а галеас, по сути, тот же фрегат и есть, только с гребцами на нижней деке – оценивался ни много ни мало в сто пятьдесят тысяч гульденов, причем почти половину этой суммы составляли именно украшения с вооружением. А его ведь еще необходимо доставить и собрать, что тоже не бесплатно.

Пушки, хвала Создателю, мы умели лить и сами, а вот декор… В общем, я потребовал обойтись без всей этой буржуазной роскоши, а в ответ наткнулся на стену непонимания, как со стороны своих ближников, так и со стороны подрядчиков. То, что боевой корабль вполне может обойтись без украшений, просто не укладывалось у них в голове.

– Умаление чести! – заявили одни.

– Над вами будут смеяться во всей Европе, – вторили им другие. – Скажут, что русские задолжали подати крымскому хану, а потому не могут заказать нормальные корабли…

– Мне плевать на мещанские вкусы! – рявкнул я в ответ, но после долгой осады сдался и разрешил «немножко, чтобы не совсем уж по-нищенски». И вот вам здравствуйте.

– Красота! – хмыкнул я, глядя на все это великолепие и прикидывая, сколько бы стоил в таком случае «полный фарш».