– Вот черт! – помотал головой Вацлав, отгоняя не самые приятные воспоминания, и без особого интереса посмотрел на паренька, волею судьбы и полковника Панина ставшего его спутником.

За дорогу они перемолвились разве что парой слов. С одной стороны, «парнишка» лет четырнадцати-пятнадцати вроде не из русских – чернявый, и черты лица не славянские, с другой – и сам Вацлав по-русски едва мог связно сказать несколько фраз. Так что ничего удивительного. И все же…

Время от времени он поглядывал на подкидыша и с каждым разом все отчетливее убеждался, что дело тут нечисто. И личико у возницы слишком уж смазливое, и фигурка уж больно хрупкая.

«Неужто герр оберст потащил с собой переодетую полюбовницу, а мне ее подкинул, чтобы укрыть от досужих глаз?» – мелькнула в голове странная мысль.

Он еще раз пристально понаблюдал за подозрительным возницей. Наряд у того был мешковатый, шапка надвинута по самые глаза, так и не поймешь. В бедрах фигура не то чтобы широка, грудь вроде и не заметно, но ее ведь и забинтовать можно. Плечи узкие, руки тонкие, но то ведь и у адамова семени случается, особенно по молодым летам. И все же что-то подсказывало ему – точно, девка!

В какой-то момент, когда их караван остановился на дневку, эта мысль так заняла его воображение, что он не нашел ничего лучше, как спросить у самого Панина.

– Герр оберст, вы знает, ассистент мой – млада жена, – путая чешские и русские слова, начал он. – Пришел зептать… э-э-э… спрошивать, цо делат, як быт? – И окончательно потеряв нить русских слов, добавил на чешском: – Tojenìjaký nesmysl.

Федька, разом напрягшийся от первых же косноязычных слов доктора, сумел-таки продраться сквозь его лингвистические построения и, уразумев, что тот говорит, не стал спешить с ответом, тщательно обдумывая предстоящую речь. Взвесив все «за» и «против», он решил быть откровенным с этим непонятным чехом, к которому он сам, толком не понимая с чего, проникся доверием.

– Догадался-таки? – тяжело вздохнул он. – Вот что, пан доктор, хоть и млада, но не женка, а девка. Навязалась на мою голову год назад в Азове. Спас ее, уберег душу христианскую от погибели. Одначе теперь сам не разумею, что с ней делать. Поселил ее в доме своем в Москве, думал со временем, как войдет в возраст, замуж выдать. А она как услыхала, что вдругорядь меня к Азову засылают, ополоумела. Просила с собой взять, в ноги кидалась. Да я не уступил. Оставил с женой в усадьбе. А она, вишь, егоза, косы срезала, по-мужски нарядилась да шасть сюда, к нам. Я и знать не знал, и ведать не ведал. А тут гляжу – что за напасть? Неужто Фатима? Вот и пришлось ее к тебе приставить. Ты уж не выдай, господин лекарь. А за мной дело не станет, отплачу. Только гляди, не забижай сироту! Ты, как я погляжу, кавалер знатный и, по всему видать, тот еще дамский угодник. Фатима не про тебя.

Попел далеко не все уразумел из долгой речи полковника, но и того, что понял, хватило, чтобы сделать выводы. Он старательно закивал и горячо заверил Панина:

– Budu chránit. Neboj se. Jako sestra.

– На том и порешим, – с облегчением выдохнул Федька, завершая этот непростой разговор.

Проводив Панина и его охотников, я приказал возвращаться в Москву. Кой черт понес меня из столицы по такому незначительному делу, как проверка новоприборного полка, спросите вы? Не знаю, что ответить. Муторно мне на душе после смерти Катарины. Чувствую, что есть на мне вина, но никак не могу даже сам себе сформулировать, в чем она заключается.

Вообще смерть при родах в эти времена явление совершенно обыденное.