– Это хорошо. А много ли готовых ружей?

– Уже больше восьмисот.

В глубине души у меня на краткий миг возникает сожаление. Этого количества было бы как раз достаточно для вооружения Панинского полка, но я тут же подавляю его. Как там дело обернется, еще не ясно, так что отсылать новейшее вооружение казакам не стоит. Они и сами те еще «верноподданные», да и туркам могут попасть в качестве трофея. А оно надо?

Следующим городом, который непременно следовало посетить, был Серпухов, где сидел на воеводстве московский дворянин Алексей Наумов. Не то чтобы я сильно по нему соскучился, но просто в этом городе в числе прочих должны были размещаться беженцы из Европы. Вот и посмотрю на обратном пути, как местная администрация справляется.

Несмотря на близость к столице, город этот довольно часто становился объектом нападений крымских татар, отчего в нем еще при Годунове был построен каменный кремль. С тех пор враги неоднократно подступали к его стенам, жгли посады, захватывали в плен не успевших укрыться обывателей, но сам Серпухов всякий раз оставался неприступным.

Не знаю, заметили ли нас, когда мы промчались мимо города в Тулу, или, быть может, здешнее начальство предупредил какой-то доброхот, но встретили колокольным звоном и хлебом-солью. Воеводе, судя по всему, недужилось, но он все же нашел силы подать мне серебряное блюдо с караваем, затем честно выстоял молебен в церкви, после которого, будучи уже бледным как тень, позвал за стол угоститься чем бог послал.

– Не побрезгуй, государь, моим скромным домишком, – поклонился он. – Отведай хлеба-соли…

– Благодарствую, этого я уже вкусил, – усмехнулся я. – Однако немного подкрепиться с дороги не помешает. Веди, показывай, как живешь!

Жил мой верный слуга, как и следовало ожидать, весьма недурно. И в свежесрубленном тереме, и наряженных в одинаковые кафтаны холопах, а также во всем устройстве чувствовалась основательность и добротность. По обычаю хозяину самому следовало подавать столь высокому гостю еду, напитки и прочие угощения, но бедолага уже едва держался на ногах, а потому я велел ему сесть.

– Ты сильно не суетись, небось найдется кому чарку наполнить.

– Да как же, царь-батюшка, ведь честь-то какая…

– Садись, сказано тебе! Береги силы, мы еще пойдем смотреть, в каком состоянии крепость, да что для моих иноземных подданных приготовлено.

– Помилуй, государь…

– Ну или вели кому из своих помощников меня сопроводить.

– Если позволите, я вполне осведомлен об этих вопросах и могу быть полезным вашему августейшему величеству, – вылез из-за спины воеводы какой-то местный чиновник, одетый в щегольской жупан на польский манер. Его лицо показалось мне смутно знакомым.

Говорил он витиевато, но не так, как русские бояре, когда хотят придать своей речи значимость и шпарят по-церковнославянски, будто псалтырь читают, а скорее как человек, долго живший в Европе и привыкший к тамошним оборотам.

– Это Ванька Грамотин, – пояснил мне Корнилий, заставив поморщиться самозваного помощника, и я сразу же вспомнил этого по-своему незаурядного человека.

Выдвинулся тот еще при Годунове, заняв одно из самых видных мест, на какое только мог претендовать человек его происхождения, и став ни много ни мало старшим подьячим в Посольском приказе. Когда на Москву двинулся первый Лжедмитрий, перебежал к нему и получил уже чин думного дьяка. После смерти последнего тут же присягнул Шуйскому, затем предал и его. Впоследствии он стал сторонником короля Сигизмунда и даже на какое-то время прижился при польском дворе, однако после заключения мирного договора был вынужден вернуться на родину.

В принципе вполне обычная история для тех лет, но все же Грамотину удалось выйти из ряда.