– Пошла вон!

Надо сказать, что Анхелика оказалась не единственной, кто потерял свое место в тот вечер. Вторым был пришедший ко мне на доклад Грамотин.

– Ну, чем порадуешь, Иван Тарасович? – приветливо встретил я дьяка и указал ему на стул.

– Благодарствую, ваше величество, – поклонился тот и осторожно присел на краешек, укладывая рядом с собой на столе принесенные бумаги. – А только порадовать мне вас нечем.

– Что, все так плохо?

– Государь, – состроил скорбную рожу дьяк, – к несчастью, сведения о том, что в деле могут быть замешаны бояре и церковные иерархи, начинают обрастать подробностями. Уже и имена появились, и настоящие преступления за ними записаны по показаниям видоков и допрошенных воров.

Я бегло проглядел переданные мне Грамотиным бумаги, прочитал знакомые имена и фамилии, особо отметив, что патриарх и его брат нигде не упомянуты даже вскользь.

– И что ж, Романовы никаким боком касательства к мятежу не имеют?

– Пока что так выходит… – осторожно ответил дьяк.

– Очень хорошо. А что по другим городам, с кем сообщались, кого подговаривали, где еще бунт учинили? Про то собрал ты сведения?

– Да, государь. Посылали они гонцов, сообщались с ватагами разбойными на смоленской и тульской укра́инах, там со времен вашего похода на Смоленск осталось немало всякого народца воровского, грабят помещиков, на торговых людишек нападают, да и на литовские пределы ходят почасту.

– А по городам и уездам что сказать можешь?

– Больше всего мятежников поднялось в подмосковных городах, далее не успело полыхнуть, уж больно скоро ваше августейшее величество с победой вернулись в столицу.

– А в Серпухове что же, никто так и не заблажил? За вилы не схватился? Что там после нашего отъезда случилось, не знаешь?

– Воевода отписку вчера прислал, все тихо у них, разве что нескольким крикунам для вразумления батогов прописали, а опричь того ничего не сталось.

Я помолчал, ожидая продолжения, но так ничего более и не услышал, Грамотин попытался перевести разговор на другую тему, но тут я, поглядев ему в ясны очи, спросил:

– То есть правды своему государю ты, сукин сын, говорить не желаешь?

– Помилуйте, ваше величество! – изумился дьяк. – Все как на духу…

– С кем в столице сообщение имел, что знал о готовящемся бунте? – прервал я его причитания. – Сколь велика твоя доля в его подготовке? Говори сам, не то поволокут тебя, голубя сизого, на дыбу, там уж все расскажешь, да поздно будет.

Дьяк молча повалился на колени и стукнулся лбом о пол.

– Видит бог, государь, нет на мне вины!

– Не богохульствуй, собака. – Обернувшись к входу, я крикнул: – Корнилий, веди стрельца.

В кабинет тут же вошел царский телохранитель в сопровождении двух своих подручных, ведущих Семена.

– Поднимись, – велел я совсем упавшему духом Грамотину, – нечего полы пузом протирать. Вот смотри, узнаешь чернобородого?

– Нет, – еле прошептал помертвевшими губами дьяк.

– А за каким тогда хреном ты приказал его без суда и следствия живота лишить? Почему о сообщении атамана бунташного с каким-то дьяком в Серпухове мне не рассказал?

– Да, почто меня, сироту горемычного, калечного, смерти предать повелел! – заблажил Семен, да так истово и умильно, что я едва не рассмеялся, глядя на него.