– Стремянного полка сотник Лопатин! – выкрикнул вышедший на крыльцо подьячий.

– Здесь я, – вышел из толпы начальный человек и, повернувшись к остальным, поклонился большим обычаем на три стороны.

– Сей храбрый муж, – продолжил глашатай, – услышав прельщения учинивших бунт воров, не токмо им не поддался, но и велел своим стрельцам бить их, стрелять и не дал чинить разорение в стольном граде Москве, за что государь жалует его серебряным блюдом, тридцатью рублями денег и новым кафтаном.

Дослушав указ, сотник еще раз поклонился, после чего трясущимися от радости руками принял награду и уступил место следующему. Простые ратники, начальные люди, боярские дети и московские дворяне получали в тот день награды независимо от разряда и древности рода.

– Серпуховский боярский сын… – снова начал подьячий, но тут же поправился: – То есть, тьфу ты, прости господи, дворянин российский, Аким Рожнов, подавляя бунт, посек воровских людишек нещадно и хоть и ранен был, но строя не покинул, а за то жалуется конем добрым и саблей из свейского железа, да пятнадцатью рублями денег!

– Патриаршего владычного полка стрелец Тимофей Рыков за то, что поймал расстригу Афоньку, жалуется пятью рублями денег и сукном на новый кафтан!

– Государева полка стряпчий князь Петр Пожарский, за многие его царскому величеству службы, а также то, что со своими холопами не дал ворам пограбить Заиконоспасский монастырь, жалуется чином стольника и ста рублями денег!

Услышав свое имя, молодой человек в нарядном кафтане тоже поклонился на все стороны, после чего громко выкрикнул, сжимая в руке шапку:

– Не вели казнить, государь, вели слово молвить!

– Случилось что-то? – удивился я.

– Случилось, – с покаянным видом кивнул парень. – Прости меня, раба своего недостойного, велика честь награду из рук твоих получить, да только не нужно мне ни чина, ни казны, ни иной милости!

– Чего же ты хочешь? – поинтересовался я с усмешкой, начиная догадываться, что попросит сын прославленного воеводы.

– Жениться, – сконфуженно отозвался тот.

– Ты гляди! – ахнули все присутствующие, после чего их потихоньку начал разбирать смех.

Я, грешным делом, тоже не выдержал и улыбнулся, уж больно забавное зрелище являл собой княжич, а глядя на меня, все заржали уже в открытую.

– А невеста согласна? – для порядка поинтересовался я, хотя заранее знал ответ.

– Согласна, государь! – раздался на всю площадь звонкий девичий голос, и рядом с красным как рак молодым Пожарским встала Маша Пушкарева.

– Вот дает девка! – не то осуждая, не то хваля, хмыкнул молчавший до сих пор патриарх.

– А родители? – хитро прищурился я.

– Потому и просим тебя, великий государь, разрешить нам повенчаться!

– А коли не разрешу без родительского согласия?

– На то твоя царская воля, – твердо заявил Петр, – а только мне без нее жизнь не мила!

– Будь по-вашему, – улыбнулся я, после чего обернулся к Филарету: – Ну что, владыко, осчастливим молодых? Церковь дает добро?

– Отчего же нет? – не стал артачиться глава церкви и на этот раз, после чего широко перекрестил молодых людей. – Во имя Отца и Сына и Духа Святого, благословляю вас, дети мои!

Бушевавший всю ночь ветер к утру немного утих и перестал поднимать громадные волны, едва не утопившие казачьи струги, возвращавшиеся домой с богатой добычей.