|
Аллея кончилась, и впереди показалась спокойная гладь осеннего моря, которое сейчас было по-особому голубым и прозрачным. Таким пронзительно-голубым море бывает только осенью, в пору необыкновенно теплого, последнего в этом году бабьего лета. Два огромных гранитных шара, отполированные задами детей, охраняли ступеньки, ведущие к песчаному пляжу. Сейчас, по случаю праздника, на пляже, расположившись на топчанах, сидели кучками люди, и пили свой неизменный портвейн, заедая его бутербродами с колбасой и селедкой. Из ресторана-поплавка слышались звуки джаза, в воздухе алели знамена, а прямо передо мной, возвышаясь, как древний форт, поднимался громадный серый памятник с траурными урнами по бокам, траурными каменными лентами и огромной, горящей зловещим рубиновым огнем звездой на самой его вершине. Выбора у меня не было, ибо от страха я потерял способность что-либо соображать. Я стремительно проскочил открытую зону, сбил с ног какую-то старушку с широкой вывеской орденов, висящих на ее тощей груди, взбежал к подножию памятника, открыл крышку круглого железного люка, и юркнул в его спасительную прохладную глубину. Крышка захлопнулась, и звуки внешнего мира тотчас исчезли. Я упал на что-то острое и холодное. Оно лежало огромной кучей на дне темного и затхлого подземелья, и при каждом неосторожном движении с сухим треском ломалось у меня под ногами. С потолка падали капли воды, а сверху, через отверстие на вершине памятника, глядел на меня огромный рубиновый глаз, похожий на глаз сказочного дракона, охраняющего свое мрачное подземелье. По боковой стене к вершине памятника вела ржавая железная лестница. Понемногу глаза мои стали привыкать к темноте и необычности обстановки, и я неожиданно осознал, где же сейчас нахожусь. Я вдруг вспомнил, что стою на костях первого правительства Крыма. Ужас охватил меня, я закричал, и бросился к железным перилам лестницы. Но только я к ним прикоснулся, как сверху, около железного люка, раздались звуки деревянной ноги дяди Гришая. Я понял, что погиб окончательно! Как кошка вскарабкался я по лестнице на самую вершину и застыл рядом с огромной стеклянной звездой. Дальше пути не было. Мне предстояло умереть в этом нелепом и жутком месте. Люк в памятнике открылся, что-то тяжелое прыгнуло на гору мокрых костей, и снизу раздался довольный голос дяди Гришая:
– От дяди Гришая не убежишь. От дяди Гришая даже фриц не сумел убежать. Дядя Гришай вас всех видит насквозь. Он всех вас выведет на чистую воду. Спускайся, гитлерюрген проклятый, спускайся, фашист недорезанный, сейчас мы с тобой потолкуем за советскую власть! Внизу засветился небольшой огонек, противно запахло махоркой и перегаром портвейна. – Не слезу, – прошептал я чуть слышно, но стены мрачного подземелья усилили мой шепот до грохота оружейного залпа. – Ах, не слезешь, – закричал дядя Гришай, – ну что же, пеняй не себя! – И он запустил в меня огромной вонючей костью. Кость разорвалась рядом со мной, словно авиационная бомба, и это вернуло меня к действительности. Еще пара таких костей, подумал я, и мне уже никто не поможет. Я составлю кампанию лежащему внизу первому правительству Крыма. Выбора у меня не было, я приготовился к самому худшему, вздохнул, и начал покорно спускаться. Мне мерещились разные ужасы, вроде отстегнутой деревянной ноги, которой бывший партизанский разведчик убивает меня в этом страшном сыром подвале и зарывает среди ржавых мокрых костей. Но я в очередной раз недооценил бравого ветерана. Все было гораздо прозаичней и даже, если честно, обидно. Потому что, когда я, дрожа от страха и неприятных предчувствий, предстал наконец-то перед своим неутомимым преследователем, то увидел вместо разгневанного лика народного мстителя нежный, полный умиления взгляд. – Гони, малец, все деньги, что имеешь в карманах, – тихо и нежно пропел дядя Гришай, совершенно забыв о недавних угрозах и задумчиво запуская свою крабью клешню в мои стоящие дыбом волосы. |
