| По крайней мере, ему. Я подумал об этом, и почему-то улыбнулся сквозь слезы. У меня почему-то уже давно текли из глаз слезы; мне было почему-то очень жалко себя, несмотря на то, что я все решил и решился на все. Ведь меня, несмотря на решение, связывало с жизнью так много! Я так любил эту землю, всю эту невообразимую красоту Крымского полуострова, и это море, и горы, и ветер, настоянный на запахах водорослей и первоцветов, несущий шорохи волн и крики летящих над бездною чаек. Пространство вокруг меня стало немного прозрачней, и сквозь одинокую и зубчатую, по-прежнему державшую меня в объятьях скалу я видел пришедшего наконец-то в себя бдительного стража порядка, который поднялся, и с решимостью разобраться во всем до конца двинулся прямо ко мне. Но у меня в запасе была теперь целая вечность, и те две или три секунды, что отделяли меня от объятий грозного стража, могли растянуться на целую жизнь. Я был теперь властелином собственной жизни, я управлял теперь течением времени, и мог поэтому позволить себе немного пожалеть и себя, и всех остальных, всех тех, кого уходом своим оставлял в одиночестве и растерянности. Я вдруг неожиданно вспомнил сестру – такую худую, беленькую и несчастную, вечно страдавшую от родительских ссор и моего пренебрежительного к ней отношения. Я вспомнил вдруг мать и отца, которые теперь вынуждены будут вновь помириться и прекратить свои гладиаторские бои, без которых, возможно, они уже не смогут прожить; уход мой вносил растерянность и разлад в жизнь нашей семьи, ибо с ним рушилось хрупкое, но такое необходимое всем равновесие; быть может, с этим уходом отец не сможет закончить свою работу и не осчастливит нуждающееся в нем человечество; с моим уходом моя сестра примет, конечно же, роль семейного раздражителя, и, возможно, когда-нибудь ей тоже придется уйти из дома; из-за меня страдали родители и сестра, из-за меня несчастная Катя будет бесконечно испытывать чувство вины, а Бесстрахов, до этого всего лишь играющий роль Дон-Жуана, вынужден будет по-настоящему с ней объясниться, чего он, естественно, никогда сделать не сможет; из-за меня, конечно же, страдали пламенные школьные активистки, которые давным-давно уже всех проработали, и которые, возможно, обрели свою власть лишь благодаря моей несговорчивости и упрямству; своим уходом я повергну в растерянность Кнопку и Александра Назаровича, так старавшихся применить ко мне свои познания в педагогике, и даже плюгавые подручные Башибулара, которым я так сильно мешал, теперь окончательно обленятся и их в итоге убьют или порядочно покалечат разгневанные отцы изнасилованных ими девчонок. Я был связан нерасторжимо со всем окружающим миром, без меня он терял равновесие и рушился, подобно песочному замку, накрытому набежавшей с моря волной; я уходил, и со мной уходила вселенная; без меня замерзали в снегу гордые нездешние пальмы, ибо некому было их пожалеть; без меня замерзал в фонтане обнаженный юноша-рыболов, а гордые и прекрасные женщины, униженные фашистами и мужьями, были вынуждены себя убивать; следом со мной уходил целый мир, и на смену ему приходил мир иной, который, возможно, не будет таким большим и прекрасным, несмотря на холод и отблески далеких сражений. Я плакал, прощаясь с этим прекрасным миром, который уходом своим обрекал на смерть и забвение. Секунды, между тем, тянулись одна за одной, и, вытащив из кармана пальто пригоршню железных рублей, которые давно уже там звенели и мешали мне при ходьбе, я бросил их на скамейку, прямо под носом опешившего от неожиданности хозяина красной фуражки. Простите, сказал я ему, но это, к сожалению, все, что осталось в итоге от ограбления школьной столовой. Вы тут соберите все до копеечки, и занесите, пожалуйста, в протокол. Поскольку это вещественные доказательства, и оставлять их вы ни в коем случае не должны. А я пока пойду покурю. Застарелая, знаете-ли, привычке: очень перед смертью тянет выкурить сигарету. И, улыбнувшись фуражке сквозь слезы, я вышел из зала под дождь, чтобы никогда уже сюда не вернуться. |
