– Даже если бить меня головой об стенку, то я не открою своей души, – заметила девушка. Она поежилась, влажная кожа покрылась от холода мурашками.

Натаниэль чувствовал: еще немного, и она сдастся. Он подошел к шкафу и вытащил тяжелый бархатный халат.

– Надень его и погрейся у огня, – промолвил он спокойным и нежным голосом. Как человек, умеющий задавать вопросы и получать на них ответы, Прайд знал, что прекрасный способ заставить кого-то говорить – это после всплеска раздражения перейти на успокаивающий, добрый тон. Набросив на плечи другой халат, он подошел к дверям.

– Я принесу коньяка, – сказал Натаниэль.

– Мне бы хотелось теплого молока, – прошептала Габриэль, кутаясь в теплый халат. – Если уж ты идешь вниз.

Натаниэль почесал голову. Он редко бывал в той части дома, где находилась кухня, и не был уверен, что сможет выполнить просьбу графини.

Габриэль улыбнулась ему, в ее глазах был лишь намек на обычный веселый огонек.

– Я пойду с тобой, – сказала она. – Уверена, что в кухне огонь горит всю ночь. Там гораздо теплее, чем здесь.

– И там я наконец-то услышу твой рассказ, – заявил Прайд.

Габриэль до этого рассказывала о своих ночных кошмарах только двум людям – Джорджи и Гийому. Только они могли слышать от графини, как воспоминания о кровавых расправах террора терзают ночами ее душу. Поведать что-то Натаниэлю – значило проявить слабость и обнажить душу перед врагом. Но тут голос разума подсказал ей: подобный рассказ подтвердит ненависть к нации ее отца.

Разум возобладал над чувствами.

– Да, я расскажу тебе, – сказала она. – Со мной это может случиться вновь – это единственная причина, по которой тебе следует все знать.

Натаниэль подал ей руку. Они спустились в кухню. Габриэль шла босиком, и халат задевал ее голые ступни…

Девушка поставила на плиту кастрюльку с молоком, уселась и протянула ноги к огню. Натаниэль тем временем принес из библиотеки графин с коньяком.

– Итак? – спросил он.

Они сидели в тишине кухни, нарушаемой лишь тиканьем больших напольных часов.

Габриэль взяла двумя руками чашку с горячим молоком и вдохнула поднимающийся от молока пар.

– В начале революции, – начала она, – мой отец голосовал с третьим сословием вместе с герцогом Орлеанским, Мирабо и Талейраном. Все они верили в реформы. Когда дела пошли плохо, Талейрана сослали.

Она недоуменно пожала плечами, стараясь сделать вид, что не очень-то верит в то, что Талейран был сослан. Натаниэль должен убедиться в том, что она не очень доверяет крестному отцу.

– Он хитрый лис… много хитрее, чем мой отец. Талейран всегда знал, куда дует ветер, знал настроения народа в годы анархии. А главное, он никогда не забывал о своих интересах. Мой отец считал, что люди всегда будут воспринимать его таким, каков он есть. Он наивно верил в то, что те, кому он поклялся помогать, не причинят ему вреда.

– Но террору было все равно, – подсказал Натаниэль.

– Да, – мрачно подтвердила она. – Террор поглотил своих фанатичных приверженцев точно так же, как сначала поглотил аристократов.