«И книжка со стихами Мицкевича, кровавыми пятнами и пометками — тоже наверняка принадлежит ему», — подумал я.

Выходит, на крыше Ратуши сидел именно Вихрь. Вся Рыночная площадь была у него, как на ладони, но стрелять он почему-то не стал. Испугался? Вряд ли. Скорее всего выбирал себе новую жертву, чтобы продлить себе удовольствие от расправы над нею. И кто же эта цель? Подпоручик Громов? Не думаю. Скорее всего, его интересую я.

* * *

Этой ночью Вихрю, спавшему в склепе старого кладбища, приснилось, будто он гонится по горящему пшеничному полю за некой черной фигурой. Задыхаясь от дыма, Казимир настиг убегавшего, сорвал с него маску и увидел… свое собственное лицо.

Проснувшись с бешено колотившимся сердцем, мятежник долго лежал, завернувшись в полуистлевшие погребальные пелена, прислушиваясь к треску пылающего дерева. Несмотря на дожди — Варшава все еще горела. Постепенно сон снова затуманил его сознание и он увидел сестру.

— Ты устал, Казик, — говорила она, поправляя ему волосы, как в детстве.

— Еще немного, — ответил он во сне. — И отдохну.

На рассвете Вихрь проснулся с одной мыслью — сегодня он умрет. Вспомнил, как с тремя бойцами устроил засаду у костела Святого Духа. Когда грянули выстрелы, офицер в золотых эполетах упал первым. Его ординарец, мальчишка лет пятнадцати в слишком просторном для него мундире, застыл на месте, держа в дрожащих руках пистолет.

— Стреляй, щенок! — прошипел Вихрь, целясь ему между глаз.

Мальчик выронил оружие. Его лицо с голубыми глазами, круглыми от ужаса, почему-то напомнили Казимиру другое лицо — того самого унтера из 1831 года, который смеялся, глядя как его сослуживцы рвут одежду с Анны Вольской.

Щелк. Курок опустился на пустую камору.

— Беги, — неожиданно сказал Вихрь, опуская пистолет. — Пока я не передумал.

Ординарец не стал испытывать судьбу, бросился наутек. Люди Вольского изумленно переглянулись, и тот сказал:

— Не стрелять. Это приказ.

Слабость. Он так редко ее проявлял, что уже почти разучился испытывать человеческие чувства. Вчера он нашел Эльжбету, там, где ее оставил ныне покойный муженек.

— Тебе пора уходить, — сказал Вихрь, после того, как овладел ею прямо на столе, заваленном картами и донесениями. — Я узнал. Русскими командует генерал-лейтенант Шабарин и он, наверняка, знает про этот дом.

Он вдохнул запах ее тела — лаванда, пополам с порохом.

— Я дождусь возвращения Юзефа.

— Он не вернется, — произнес Вольский и хотя в глазах ее и без того уже закипали слезы, добавил. — Как и я.

— Юзеф убит? — не веря своим ушам, переспросила Эльжбета. — И ты мне ничего не сказал⁈ Повалил на стол, как последнюю курву…

— Ты не курва… И давно уже не жена Зайончковскому… И не его вдовою тебе быть… Забыла о Зосе?..

Эльжбета покачала головой, подавив рвущиеся из горла рыдания. Вихрь медленно снял с шеи шнурок с перстнем.

— Тогда возьми это.

— Я не могу…

— Не для тебя, — он сунул кольцо ей в руку. — Для ребенка. Если выживешь. Передай ей… Она в таборе, что кочует в трех верстах к западу от города.

Эльжбета взяла перстень вдруг схватила его за шею, прижавшись губами к его шраму на щеке, прошептала:

— Беги, Казик. Хотя бы ты должен выжить.

Он только усмехнулся. И теперь, вспоминая об этом, тоже. Да и хватит заниматься воспоминаниями. Пора действовать. Он поднялся. Справил малую нужду, прямиком здесь, в фамильном склепе Яблонских. Выбрался наружу.

Тяжелый апрельский туман, словно похоронный саван, окутал Вислу, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь плотную пелену.