Эльжбета взяла перстень вдруг схватила его за шею, прижавшись губами к его шраму на щеке, прошептала:

— Беги, Казик. Хотя бы ты должен выжить.

Он только усмехнулся. И теперь, вспоминая об этом, тоже. Да и хватит заниматься воспоминаниями. Пора действовать. Он поднялся. Справил малую нужду, прямиком здесь, в фамильном склепе Яблонских. Выбрался наружу.

Тяжелый апрельский туман, словно похоронный саван, окутал Вислу, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь плотную пелену. Вода реки, обычно быстрая и прозрачная, теперь казалась густой, как чернила, отражая кровавые отсветы пожаров, полыхавших в городе.

Три угрюмых пароходных силуэта, чернее самой ночи, медленно выступили из предрассветной мглы, их трубы не извергали клубы едкого дыма, смешивавшегося с туманом, потому что машины стояли. У сходней торчали часовые.

Казимир Вольский затаился на крыше полуразрушенного портового склада. Его бледные, почти бесцветные глаза сузились, наблюдая за судами. Длинные пальцы, покрытые шрамами и пороховой копотью, машинально поглаживали ствол револьвера.

Он ждал, когда из надстройки одного из пароходов появится Алексей Петрович Шабарин, гроза мятежников, создатель тех самых «шабаринок», которые черными стволами грозно смотрели в небо. И солнце, пробиваясь сквозь дым, заиграет на клинке его сабли, превращая сталь в жидкое серебро.

Теперь Вихрь был не один. Янек, бывший студент университета, в рваном мундире, сжимал в дрожащих руках старый мушкет. Его лицо, еще не знавшее бритвы, было бледным от страха, и в глазах уже не горел былой огонь фанатичной преданности делу.

— Пане Вихрь, как же я буду по ним стрелять? Ведь их там слишком много, — прошептал он, и его голос дрожал, как осиновый лист на ветру.

Казимир медленно повернул голову, его движения были плавными, как у хищника. Он сбросил с плеч пропитанный пороховым дымом сюртук, обнажив шрамы на руках — немые свидетельства множества схваток. Его голос, когда он заговорил, звучал спокойно, почти ласково, но в этой ласковости крылась смертельная опасность:

— Когда я уйду с крыши, сними часового и не дай никому безнаказанно появиться на палубе. И когда тебя схватят или… найдут, пусть при тебе будет это.

Он протянул мальчишке сложенный вчетверо листок бумаги, испачканный кровью. Янек дрожащими пальцами развернул его — пара строк, написанных неровным почерком на двух языках: «WIR PRZYJDZIE PO CIEBIE — ВИХРЬ ПРИДЕТ ЗА ВАМИ».

Студент судорожно вздохнул. Спрятал бумагу. Вольский ободряюще похлопал его по плечу и исчез в проломе в крыше. Выждав еще несколько минут, Янек прицелился в часового и спустил курок.

* * *

Когда у трапа, обливаясь кровью, рухнул часовой. Я не стал выяснять — кто стрелял. Понятно — недобитки. Сразу отдал приказ приготовиться к стрельбе. Тем более, что к набережной стали стягиваться черные фигурки мятежников, паля по расчетам шабаринок.

Первый залп пушек разорвал утро пополам. Камни мостовой взлетели в воздух, смешиваясь с осколками костей и клочьями человеческой плоти. Пригнувшись за парапетом, я увидел, как молоденький польский поручик с аккуратно подстриженными золотистыми усами падает на колени, его изящные руки тщетно пытаются удержать вываливающиеся кишки. Лицо офицерика выражало не столько боль, сколько удивление — как будто он не мог поверить, что это происходит с ним. Так тебе и надо, недоумок.

Дымовая завеса дала нам минут пять, чтобы перезарядить шабаринки и дать новый залп. Он отбросил нападающих обратно к развалинам. И они сразу угомонились. Однако, изучив накануне план канализационных стоков Варшавы, я понимал, что это еще не все.

Вихрь или кто-нибудь другой, наверняка, ведет сейчас своих людей через эти вонючие тоннели, позволяющие выбраться непосредственно к Висле.