И теперь вонь нечистот, теплая и липкая, доходящая до колен, смешивается для него с запахом крови и пороха, создавая тошнотворную смесь, очень похожую на его нечистую душу.

Это не просто игра моего воображения. Вчера мне принесли папку с делом Казимира Вольского, взятую в сейфе Третьего отделения. Несгораемый шкаф, производства швейцарской фирмы, бунтовщики почему-то взломать не смогли.

Вот и уцелела сага о младшем сыне уланского капитана Вольского. В другое время и в другом месте — это было бы презанятное чтиво. Вроде — детективчика на ночь, но я читал его не для развлечения. Мне нужно было понять логику действий человека, начавшего на меня охоту.

От развалин склада казаки привели контуженного студентика, того самого, что подстрелил часового. При нем оказалась бумага с надписью на двух языках, в которой Вихрь обещал прийти за нами. Читай — за мною. Так что сомнений в том, что утренняя атака организована именно Вольским, не осталось. Ну что ж, варшавский Зорро, давай!

— Подпоручик, держите под прицелом канализационные трубы, там где они впадают в реку, — приказал я. — Стрелять на поражение. Никаких пленных.

Громов откозырял и принялся отдавать команды. Добровольцы и мои казаки открыли пальбу почти сразу, потому что мятежники полезли из канализации, как крысы. И примерно — в тех же количествах. Я тоже присоединился к их отстрелу.

Они приставили к парапету лестниц и полезли на набережную. И все смешалось в кровавом хаосе. Вскоре я увидел поляка, который бился как демон. Его револьверы, которые он выдергивал левой рукой из-за пазухи один за другим, стреляли без остановки. Потом отшвырнул последний и выхватил саблю.

Я увидел, как он одним ударом рассек двух моих людей. Его клинок вспорол первого от ключицы до живота и вошел во второго, как в масло. Мразь, конечно, но ловок. Подпоручик Громов кинулся раненым на помощь. Попытался выстрелить в поляка, но его револьвер дал осечку.

Тогда Александр Михайлович тоже выхватил шашку, но я ему крикнул:

— Оставьте Вихря мне, подпоручик.

Я угадал. Калека, у которого вместо правой был протез, коротко глянул на меня и жестокая усмешка скользнула по его обветренным губам. Он опустил саблю, окинул взглядом небо, в котором сияло сквозь дым восходящее солнце.

Прощался с этим светом, что ли?

Самое время. Ведь игра проиграна. Перед ним его последний враг, генерал-лейтенант Шабарин, в мундире покрытом пылью и кровью, который только что отдавал приказы, и голос его, хриплый от усталости, все же звучал четко и властно.

— Ну давай, Вихрь, — сказал я. — Дерись, кровопийца! Или устал?.. Ну так я могу и подождать. Дать тебе роздыху… Зазорно убивать ослабевшего врага. Ведь ты враг, Вольский! Думаешь — мстишь за убитого отца и братьев, за изнасилованную сестру… А ведь отец твой и братья тоже многих убили, сожгли живьем, изнасиловали… А сестра… Выкалывала пленным глаза, чтобы они не пялились на ее несравненную красоту… Думаешь, такое прощается?

— До следующего раза, Шабарин, — процедил Вихрь, и его губы растянулись в улыбке, больше похожей на оскал.

Я и глазом не успел моргнуть, как он отшвырнул саблю и перемахнул через парапет. Солдаты и казаки кинулись стрелять, но воды холодной апрельской Вислы уже сомкнулись у него над головой.

— Отставить стрельбу! — приказал я.

Громов подошел ко мне. Спросил:

— Полагаете, ваше высокоблагородие, что он утонул?

— Такие не тонут, — хмыкнул я. — Я ознакомился с его делом, взятом в жандармерии… Народный мститель говорите… Да нет… Ни поляки, ни сама Польша его не интересуют. И даже месть за гибель родных для него всего лишь красивая поза… Вихрь рискуют жизнью, потому что любуется собой… Он как мифический Нарцисс, только — кровавый… Вот потому и не хочет умирать… Предпочитает оставаться живой легендой…

Громовое «Ура!», начавшееся где-то на главном почтовом тракте, катилось по улицам Варшавы, под свист флейт и рокот барабанов.