Командир «Владимира» внимательно наблюдал за ходом боя, оценивая каждую возможность спасти и свой корабль и «Орел», положение которого с каждой минутой становилось все хуже. Обстановка накалялась, но и французам столь яростный отпор пришелся явно не по вкусу.

Раздался сильный взрыв — один из снарядов шабаринкиугодил точно мостик управления одного из вражеских корветов. Судя по очертаниям, это был «Эспадон». Разрушительная сила взрыва, похоже, уничтожила механизм штурвала.

Огненное кольцо оказалось разорванным. Стрельба со стороны французов прекратилась. Другой корвет, «Рейнау», пошел на сближение с «Эспадоном», видимо, для того, чтобы взять его на буксир. «Гебриде» и «Эгль» взялись их прикрывать.

А Бутаков отдал приказ «Владимир» идти на сближение с поврежденным «Орлом».

* * *

Хрущев не только отвез меня на мою питерскую квартиру, но и подождал, покуда я вымоюсь и переоденусь. К счастью, мой парадный генерал-лейтенантский мундир оставался в столице. И сейчас оказался весьма кстати.

Через полчаса мы с майором подъехали к Дворцовой площади. Он вместе со мною вышел из коляски и пошел рядом, тяжело опираясь на трость — старую рана, полученная им еще на Альме, давала о себе знать.

Дворцовая встретила нас грохотом барабанов и мерным шагом гвардейцев. Солнце, пробившись сквозь облака, осветило фасад Зимнего дворца, и на мгновение мне показалось, будто он весь покрыт тонким слоем золота — будто сам город, израненный, но не побежденный, бросал вызов судьбе.

— Ты слышал, что творится в министерствах? — пробормотал Хрущев, кивнув в сторону здания Главного штаба. — Все носятся как угорелые. Одни кричат, что надо мстить англичанам, другие — что хватит крови, пора мириться. А государь… — он замолчал, словно боясь сказать лишнее.

— А государь что? — прищурился я.

— Ждет тебя, — уклончиво ответил он.

Охрана пропустила меня внутрь дворца, а майора оставила снаружи. В Зимнем пахло воском, ладаном и холодным камнем. Шаги мои эхом разносились по длинным коридорам. Лакеи в ливреях замерли, как статуи, но я видел, их глаза с любопытством провожают меня.

— Господин вице-канцлер! — окликнул меня, выйдя из-за колонны высокий сухопарый мужчина в мундире дипломатического ведомства.

Это был граф Нессельроде, канцлер Российской империи, и мой прямой начальник. Его лицо, обычно непроницаемое, сегодня выдавало тревогу.

— Наконец-то. Император в бешенстве из-за вашей задержки.

— Я явился, как только смог, ваше сиятельство, — сухо ответил я.

— Вы еще скажите, что государь может и подождать, — ядовито прошипел он.

Он попытался даже схватить меня за локоть и потащитьчерез анфиладу залов, но я стряхнул его старческие пальцы. Нессельроде скрипнул зубами. За приотворенными тяжелыми дверями Тронного зала уже слышались голоса — громкие, резкие. Спорили.

— Кто это там? — осведомился я.

— Лучшие люди государства, — высокомерно отозвался министр иностранных дел. — Горчаков, Меншиков. Великий князь Константин Николаевич пожаловали-с. Решают, что делать с пленными.

Двери распахнулись. Тронный зал был залит солнечным светом. На возвышении, в кресле с золочеными орлами, сидел Александр II. Еще более постаревший с момента нашей последней с ним встречи, с глубокими складками у рта.

Рядом — его брат, Константин Николаевич, с лицом мрачным, как туча. У окна, опершись на трость, стоял старый князь Горчаков, а у карты Европы — светлейший князьМеншиков, который, жестикулируя, что-то доказывал.

Разговор оборвался, когда я вошел.