Разговор оборвался, когда я вошел.

— Ваше императорское величество, — я склонил голову.

— Шабарин, — голос государя был тихим, но в нем чувствовалась твердость стали. — Наконец-то…

Я поднял глаза. Александр встал, медленно спустился со ступеней. Его тень, длинная и узкая, легла на паркет.

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал?

— Догадываюсь, — ответил я. — Пленные.

— Пленные, — повторил он. — Тысяча двести человек. Англичане, французы, а теперь еще и поляки. Меншиков предлагает казнить каждого десятого. Горчаков — обменять. А я… — он замолчал, глядя куда-то поверх моей головы. — Я хочу услышать твой совет.

Тишина повисла тяжелым пологом. Я чувствовал, как на меня смотрят все присутствующие.

— Казнить — значит разжечь войну еще сильнее, — начал я осторожно. — Обменять — показать слабость.

— Так что же? — в голосе императора прозвучало раздражение.

Я глубоко вдохнул.

— Отправить их на работы. В Сибирь. Пора за нее браться всерьез. Пусть строят дороги, мосты, города… Пусть каждый из них, вспоминая Россию, думает не о виселице, а о том, как он ковал ее мощь.

Александр замер. Потом медленно кивнул.

— Жестоко. Но… мудро.

— Ваше величество! — взорвался Меншиков. — Это же враги! Они сожгли половину Кронштадта! Они потопили в крови Царство Польское.

— И мы потопили их корабли, и убили тех, кто оказал нам сопротивление, — холодно сказал я. — Месть — удел слабых. Пусть Европа и весь мир видят не только силу нашего государя, но и его милосердие, которое, как известно, есть доброта и мудрость.

И я поклонился самодержцу, стараясь скрыть улыбку. Император поднял руку, пресекая спор.

— Решено. Пленных — в Сибирь. — Он повернулся ко мне. — А тебя, Алексей Петрович, я назначаю главой Особого комитета по восстановлению всего, что было разрушено в этой войне.

Я едва сдержал возглас изумления. Что это… повышение? Или — наоборот? Во всяком случае — огромная ответственность и великая власть, если подойти с умом.

— Благодарю, ваше императорское величество.

— Не благодари, — он вдруг устало улыбнулся. — Это не подарок. Скорее — еще одно испытание.

За окном снова грянул салют. Где-то в городе запели «Боже, Царя храни». И когда головы Нессельроде, Горчакова, Меншикова и великого князя невольно обратились к окну, Александр II подошел ко мне вплотную.

— После совещания прошу задержаться, Алексей Петрович, — тихо сказал он. — У меня для вас будет еще одно задание чрезвычайной важности.

* * *

На рассвете туман рассеялся, словно по мановению руки невидимого великана, открывая скалистый берег, изрезанный бухтами. Италия.

— Вижу сигнал! — крикнул сигнальщик с марса.

На одном из утесов вспыхнул огонь — три короткие вспышки, две длинные. Пароль.

Бутаков приказал дать ответ — два выстрела из фальконета. Грохот разнесся по бухте, заставив чаек взметнуться в небо с пронзительными криками.

Через полчаса к «Владимиру» подошли лодки. В первой стоял высокий мужчина в поношенном зеленом мундире — Карло Бианки, один из лидеров восстания. Его лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском.

— Вы опоздали на три дня, — сказал он по-французски, но в его голосе была не злость, а отчаянная надежда.

Бутаков усмехнулся.

— Зато мы привезли не только оружие, но и инструкторов.

Из трюма поднялись русские горные егеря — закаленные в боях ветераны Кавказа и Крыма. Их командир, майор Кожин, коренастый, с лицом словно высеченным из гранита, пожал руку Бианки.