Ничего страшного, на самом деле, не произошло. Пирожные, которые были куплены на послезавтра, уже спрыснули из того флакончика, который вечером принесла, как я и планировал, Саломея из аптеки. Предполагалось, конечно, дать кому-то на пробу такое, чтобы понять эффект действия, хоть и жалко мне было людей. Думал я даже умерить вопли совести и скормить одно пирожное Вакуле или Петро, а тут вот как вышло.

Получается, и я греха не совершил, и тать наказан.

— Сколько ж пирожных съел? — спрашивал я уже подчеркнуто деловым тоном, будто доктор.

— Пять, — простонал Емельян.

— Это плохо, — сказал я, не став уточнять, чем именно это плохо.

Всего исправник Молчанов заказывал дюжину пирожных за раз. Все или почти все он съедал. Если такой эффект от пяти, то от двенадцати пирожных можно и… Убить-то вряд ли, но сильно, хоть и временно, подкосить здоровье Молчанова. А это не на пользу. Мне нужен такой эффект, чтобы его пучило, мешало, чтобы нельзя было определить добавленное вещество, а подумать лишь о несвежем.

— Бумаги ты подготовил? — спросил я, отвернувшись от ширмы, за которой скрючился Емельян.

— На столе! А-ах, — одновременно со стоном выпалил управляющий.

Все с ним будет в порядке, уже сейчас ясно. Посидит-посидит в кабинете раздумий — да и выйдет.

А вот бумаги, если уже не довелось мне поспать, было интересно почитать.

— Я у себя в квартире. И кто ночь не спал, днем выспаться. Послезавтра… Уже завтра у нас тяжелый день, многое решающий, — сказал я и отправился к себе.

Эльзы уже не было. Как-то всё с нею неправильно вышло. Хотя и в самом ее приходе ко мне правильного было не так чтобы много, особенно в существующих реалиях, когда разврат странным для меня образом сочетается с некоторым ханжеством и понятиями о женской чести.

Я засел за бумаги. Первое же, что бросилось в глаза — это некоторое несоответствие арендной платы и прописанных в признании Емельяна сумм. Получалось, что семьи, что заключили договор на аренду с моим отцом, платили деньгами и еще два дня отрабатывали на барщине. И деньги они платили управляющему, который сразу же завысил оплату на десять процентов, о чем прописано в договоре.

Десять процентов — это не много, так кажется. Вот только у меня сорок шесть таких семей. И это дополнительно в карман управляющего ложилось до ста рублей в год. Тоже, кажется, деньги невелики, если только не сравнивать. Вот та же корова — это до сорока рублей, неплохая лошадь — до ста рублей.

Весьма занятно мне было разбираться в делах мастерской. Мой отец, судя по всему, хотел создать чуть ли не завод. Он собирал мастеровых, им платились очень даже приличные деньги, по тридцать рублей в месяц и еще процент с продаж. И занимались мастера не только созданием плугов и иного сельхозинвентаря. Тут чинили и оружие, которое везли в том числе из земель Всевеликого Войска Донского. Пусть подобное делалось только, так сказать, «для своих», и никаких долгосрочных контрактов не имелось, но все же…

Я думал о том, чем могу помочь государству, людям, за которых несу ответственность, и как себя не забыть. И вижу, что уже многим могу.

Я загорелся идеей развить дело отца. Скоро начнутся неспокойные времена. Уже в этом году русские войска отправятся делать грязную работу за австрийцев и приводить к порядку взбунтовавшихся венгров. Признаться, так я бы, напротив, больше обрадовался, если б венгры добились не двуединой монархии, а полной независимости, становясь ярыми антагонистами австриякам. Но не на русской крови, точно.

Смогу ли предотвратить ввод русских войск в Венгрию? Думал об этом. Но… Ничего путного не придумал. Писать письмо Николаю Павловичу, милостивейшему государю нашему? Я такое считаю неразумным. Не поверит. Может, его убиенный батюшка и мог поверить в сказки, всякого рода предсказания, но не Николай.