За десертом господин Дакс, в то время как все чистили груши, внезапно выпалил новость, которую он держал в тайне, выпалил подобно снопу ракет: благосклонно и щедро он назначил срок свадьбы:

– К чему тянуть, раз мы согласны по всем статьям. Пятнадцатое ноября приходится на среду. Это очень удобный день!

– Пусть будет пятнадцатое ноября, – согласился доктор Баррье. И сейчас же вслед за тем, озабоченный, как бы не отстать в проявлении великодушия: – Таким образом, нам больше ничто не мешает совершить всем вместе маленькую прогулку. До наступления бурной погоды я хотел бы показать вам мою холостую дачку в Экюлли. В погребе там у меня есть несколько бутылок доброго вина. Послушайте, давайте в это воскресенье! Выедем около одиннадцати, позавтракаем там, у меня, и возвратимся на Парковую улицу к обеду. Прогулка на свежем воздухе напомнит нашим дамам и Бернару этот чертов Сен-Серг, куда я никак не мог выбраться. Решено?

– Решено, – обещал господин Дакс.

Все складывали салфетки. Наступило небольшое молчание. Госпожа Дакс прикидывала в уме, хватит ли одного ландо для поездки в Экюлли. «Да, но при том условии, чтоб Бернар опять-таки сел на козлы!» Господин Баррье взглянул на часы: некая клиентка, прелестная блондинка, назначила ему свидание в четверть третьего в задней комнате одного из кафе в Беллькуре.

Барышня Дакс чрезвычайно внимательно разглядывала четыре хлебные крошки, которые оставались на скатерти.

IV

В своей выбеленной комнате аббат Бюир читал часослов.

Все было так же, как два месяца тому назад. Комната казалась такой же, и таким же казался аббат. Только дул октябрьский ветер; через плотно закрытые окна светило бледное солнце. И у барышни Дакс, которая внезапно вошла в дверь, вместо зонтика была муфта.

Аббат Бюир встретил свою духовную дочь, приветливо ворча:

– На этот раз с опозданием, девочка! Когда вы возвратились в город? Целая вечность прошла со времени вашей последней исповеди! О! Вот оно что! Каникулы, можно бегать по полям, забавляться, и забывают Бога.

Барышня Дакс, с серьезным видом и не говоря ни слова, села на единственный имевшийся в келье стул – на тот бедный стул, которым она пренебрегла некогда ради маленького аналоя, – ради аналоя, на котором так хорошо было по-ребячески сидеть, уперев колени в подбородок.

– Ну! – сказал священник. – Вот вы стали совсем серьезны. Куда же девалась прежняя моя козочка?

Козочка печально мотнула головой.

– Нет? – сказал изумленный аббат Бюир. – Не ладится что-нибудь?

Барышня Дакс колебалась несколько мгновений, потом выпалила сразу, без всякого предупреждения:

– Мое замужество не ладится, отец мой. Я хочу отказаться от него.

От изумления аббат Бюир подскочил в своем кресле. Четыре деревянные ножки без колесиков отчаянно заскрипели.

– Отказаться?

Аббат достал платок, вытер лоб, протер глаза. Барышня Дакс с решимостью глядела на его волнение, вызванное ею. Наконец духовник разразился:

– Вы хотите отказаться? Господи, спаси и помилуй! Что за новая причуда. Да пусть меня разразит гром небесный, если я понимаю хоть что-нибудь! Послушайте, есть от чего прийти в отчаяние: целых два года вы только и мечтаете о браке – я столько раз бранил вас за это! Превосходно! Вам нашли мужа, вы согласились – и ни с того ни с сего! Ничего не случилось, а вы: хочу отказаться! В чем дело? Да объясните же мне, ради самого неба!

Барышня Дакс объяснилась в четырех словах, коротких, как судебный приговор:

– Баррье меня не любит.