– Не стану. Народу у нас хватает, но это, пожалуй, лучшее из всего, что ты сюда доставил, – Креслин смотрит на северный небосклон, где между редеющими облаками ширятся голубые просветы, и добавляет: – Это и погода.

– А я так дождику рад.

– Боюсь, за последнее время дождей у нас выпало сверх всякой меры. Но я надеюсь, что этот вопрос наконец улажен.

CXXI

Женщина с серебряными волосами переводит взгляд с певца на командира стражей, отвернувшись от худощавой Кринэллин, наставницы бойцов.

– Мне это не нравится, милостивая госпожа, – говорит Эмрис. – Тиран не восстанавливала Нонотрер... до того. А теперь угроза для нее еще меньше, чем раньше.

– Следует ли из этого, что мы должны напасть первыми? – спрашивает Ллиз, отпивая из черного кубка. – Но после потери двух отрядов в Сутии и еще одного, почти полностью уничтоженного аналерианскими разбойниками, мы почти обескровлены.

– Я не предлагала напасть. Но происходящее меня беспокоит.

– Меня тоже. Например, эта история со следами. Где то на верхней дороге скрываются невидимые воины, и их не меньше взвода.

– Белые дьяволы, – вступает в разговор Кринэллин. – Это тревожит нас всех.

– Дело рук чародеев, – заявляет Эмрис. – Отряд наверняка заслан ими, но опасаться нечего. Они не смогут прятаться всю зиму, особенно если ляжет глубокий снег. Тут мы их и переловим.

– У нас не так много возможностей ловить кого бы то ни было, – замечает Ллиз. – Особенно учитывая наши обязательства перед Сарроннином. И потери, понесенные в Сутии. Я не собираюсь возобновлять...

– Ты доверяешь тирану?

– Доверять женщине, бросившей родную сестру на растерзание Белым дьяволам, не слишком мудро. Если бы не наша нужда в деньгах...

– Нужда в деньгах не помешала тебе послать припасы консорту, – напоминает Эмрис.

Глаза Ллиз вспыхивают, но голос остается невозмутимым.

– Не помешала, потому что это были излишки, которые мы не могли ни продать, ни использовать сами, – она умолкает и через некоторое время говорит: – На сегодня все. Продолжим разговор утром.

Эмрис переводит взгляд на певца.

– Песню о мужчине... о мужчине... – требуют стражи, сидящие за средними столами.

Обернувшись на миг к главному столу, менестрель кладет гитару на табурет, достает из своего дорожного мешка длинный веер, в сложенном виде походящий на меч, и, поклонившись, начинает:

Не спрашивай меня, каков мужчина!

На лесть он падок и душой изменчив...

Но что с него возьмешь, ведь он мужчина...

Распевая песню, менестрель, облаченный в обтягивающие желтовато коричневые штаны и зеленую шелковую рубаху, пританцовывая, подходит к главному столу и, взмахнув веером, как клинком, раскрывает его.

...Но что с него возьмешь, ведь он мужчина!

Стражи хлопают в ладоши, и менестрель раскланивается, прежде чем отложить свой веер и взять гитару. Среди хлопков слышится одинокий свист. Певец садится на табурет, подкручивая колки, перебирает струны и наконец тихонько прокашливается.

...Летом, когда зеленеет листва и греет теплом заря,

Моя любовь уносит тебя за неведомые моря...

Хлопки следуют довольно жидкие, и менестрель криво улыбается, прежде чем перенастроить гитару и исполнить марш:

...На горной вершине свой светоч есть,

Там ярче солнца сияет честь...

Исполнив еще пару воинственных песен, он встает с табурета и кланяется, а когда хлопки – на сей раз дружные – стихают, роется в своем мешке и, достав немалый сверток, направляется к высокому столу и новому маршалу.