Тринадцатый день говорили, что мертв, но он из мертвых восстал,

И путь капитан ему преградил, но голову лишь потерял!

Неистов моряк, он морю под стать,

Но за пояс заткнет и его

Девчонка одна, Мари ее звать,

Вот песенка про кого!..

За все время пребывания в городе Креслин впервые слышит песню, а потому непроизвольно оглядывается. В очереди, во всяком случае на данный момент, он последний. Около других повозок народу нет, и чем торгуют с них – ему не видно.

– А вот и два с курицей.

Получив пару лепешек с горячей начинкой, толстяк вперевалку направляется к скамье – справа от той, которую заняли девушки. На ней, с самого краю, уже сидит пожилой мужчина в тускло коричневом одеянии и посохом в руке. Все его внимание сосредоточено на паре голубей, копошащихся под скамейкой в поисках крошек.

– Эй, серебряная головушка!

Креслин вскидывает глаза на торговку:

– Прошу прощения, – он принимает теплую на ощупь лепешку.

– Чужестранец, а?

– Что, заметно? – со смехом откликается он.

– Ну и как тебе Фэрхэвен?

– Похоже, его не зря называют Белым Городом. Тут очень чисто, да и люд здешний, как поглядеть, весьма доволен жизнью.

Снова доносится та же песня: поют громко, но совершенно не в лад:

...И этак дунул, наконец, что мачту уронил,

Но сам поднялся и венец префекта прихватил!

Э э эх! Неистов моряк, он морю под стать,

Но за пояс заткнет и его

Девчонка одна, Мари ее звать,

Вот песенка про кого!

Э э эх!

Креслин сморщился от резкого, громкого свиста.

– Что это?

– Стражи порядка свистят, вот что. Постой лучше здесь маленько, а? На вот, хлебни, – торговка протягивает ему флягу.

Свист снова режет его слух.

– А можно спросить, почему? – Креслин озирается по сторонам, и обнаруживает, что никто, кроме него, похоже, вовсе не обращает внимания на шум. Девушки продолжают беседовать, старик таращится на голубей. Креслин снова поднимает взгляд на торговку.

– Да вот, распелись бедолаги... – голос женщины настолько тих, что он едва различает слова.

Свист повторяется.

– Прекратить шум!

Хриплый приказ режет слух почище пьяной песни, но Креслин, следуя примеру торговки и девушек, не смотрит на стражей, уже подступивших к гулякам. А те продолжают петь, наплевав и на свист, и на приказ.

– Эй вы трое! Соскучились по дорожной команде?

– Да пошел ты в задницу, белый маньяк.

Сразу за этими словами следует глухой стук упавшего тела.

– Ну, бездельники, пошли с нами. Аеррол, вызовешь мусорщиков.

Креслин сглатывает и вопрошающе смотрит в темно карие глаза торговки.

– Пошли...

Лишь когда шаги стражников и двух незадачливых кутил стихают в отдалении, женщина позволяет себе вздохнуть.

На лежащее на траве за скамьями тело никто не смотрит.

– Пьянство? – хрипло спрашивает Креслин. Она качает головой:

– Пение в общественном месте. Говорят, дурно воздействует на Белую магию. Карается вплоть до смерти.

Только сейчас Креслин вспоминает о том, что в его руке фляжка, и делает глоток.

– Спасибо. Сколько с меня?

– Ничего. Рада была помочь, я ведь и сама не здешняя, – приняв фляжку, женщина уже начинает поворачиваться к жаровне, но останавливается. – Будь осторожен. Ты чужестранец и носишь холодную сталь.

Она спрыскивает водой жаровню – угольки громко шипят – и принимается мять тесто. Креслин садится на самую дальнюю от тела скамейку – попадаться на глаза этим «мусорщикам», которые явятся за трупом, ему совсем не хочется – и откусывает кусок пирога.