Впрочем, о неприязни магов к холодной стали ему случалось слышать и раньше. Но как понять странный запрет на пение в общественных местах? И почему люди словно бы не заметили совершенное Белыми стражами убийство, никак не выразив своего отношения к случившемуся?

Размышляя обо всех этих странностях, Креслин слышит доносящиеся из дверей, куда сворачивают многие прохожие, приглушенные звуки гитары и, кажется, даже тихое пение. Поднявшись со скамейки, он направляется туда; вдруг это хоть что то прояснит. К тому же, возможно, Белые стражи патрулируют увеселительные заведения с меньшим рвением, чем улицы. Правда, возможно и обратное.

Когда юноша заходит в задымленное помещение и озирается по сторонам, никто не обращает на пего внимания. В глубине зала находится возвышение, где одинокий музыкант перебирает струны и напевает какую то дурацкую песенку:

– ...Ла ла, ла ла, в первый день весны

Наша кошка с собакой игра ла ла...

Ноты можно назвать в лучшем случае медными. Креслин сыграл бы лучше, даже не особо стараясь. Приметив у стены не занятый, хоть на нем и стоят две пустые кружки, столик, юноша бочком направляется туда.

– Эй, поосторожней! – звучит грубый голос. Обернувшись, Креслин видит двоих парней, сидящих по обе стороны от молодой женщины.

Окликнувший юношу курчавый малый демонстративно трогает рукоять ножа.

– Кого я не люблю, так это чужаков, – заявляет он. – Ты не думаешь, приятель, что тебе лучше бы убраться в свои края?

– Нет, – невозмутимо произносит Креслин, глядя курчавому задире прямо в глаза. – Пожалуй, я так не думаю.

Парень отводит взгляд. Добравшись до столика, юноша садится, а свой мешок кладет под ноги. Так, чтобы дотянуться до рукояти клинка было совсем нетрудно.

– Что будем заказывать? – служанка забирает пустые кружки и проходится по столешнице влажной тряпкой.

– А что у вас есть?

– Ты певец? – у женщины круглое лицо, черные, остриженные выше плеч кудряшки и приветливый, но твердый голос.

– Нет, во всяком случае, не сейчас, – смеется Креслин. – Так что у вас есть?

– Жаль, что не певец. Нынешний то... хм. Говорят, правда, будто следующий будет лучше. А что у нас есть... Сидр, мед, вино...

Креслин пожимает плечами:

– Неси сидр.

– Три монеты.

Заметив изумление на его лице, служанка поясняет:

– Ты платишь за пение. Хоть и не лучшее, но все же пение. Наше заведение, одно из очень немногих, имеет разрешение.

Креслин достает три монеты и кладет на стол.

– Вот и чудненько. Только смотри, чтоб никакой магии. Лучше им к моему возвращению здесь же и лежать.

Ее голос звенит весело, позволяя понять – она не опасается исчезновения денег. Бедра служанки слегка задевают Креслина, когда она поворачивается к той самой троице, мимо которой он протискивался к столу.

– Повторить?

– Пока нет, – отвечает женский голос.

– Хорошо.

Гитарист заканчивает играть и покидает возвышение, удостоившись лишь жиденьких хлопков. Креслин, дожидаясь своего сидра, присматривается к посетителям. Неподалеку от столика курчавого задиры расположились четверо чужеземцев, к которым тот наверняка не цеплялся: они одеты как воины и на широких поясах носят тяжелые мечи. За соседним столиком пристроились две пары неопределенного возраста. Двое посетителей выглядят торговцами, трое одеждой походят на мореходов. Каким ветром занесло их в Фэрхэвен – Креслицу невдомек. Пять коротко стриженных женщин с кинжалами на поясах занимают угловой столик, который кажется укутанным в белое облако.