Юноша взбирается на свой ярус, к самой дощатой крыше барака. Втискивается в узкое пространство, стягивает второй сапог и пытается заснуть. Мускулы его ноют, хоть и не так сильно, как поначалу. Боль в пятке тоже почти унялась. Но бесконечные перешептывания соседей по бараку отгоняют сон.

«...песня... песня...» – шелестит чей то голос.

Юноша с серебряными волосами приникает к краю разворошенной койки и заглядывает вниз. Редрик, сидящий на нижней койке противоположного ряда, тихонько откашливается, сглатывает и косится в сторону открытого в ночь дверного проема.

– Песню! – настаивает немолодой мужчина с загорелым лысым черепом и узловатыми, как древесные корпи, ручищами.

– Песню!

– Песню!

– Тссс... – доносится откуда то снизу. – Разорались! Щас живо вертухаи слетятся!..

Порыв ветра, случайно влетевший в дверной проем, колышет единственную лампу в бараке.

– Дерьмо! – доносится с самой нижней из трех коек, находящихся под безымянным.

Еще раз нервно покосившись в сторону входа, Редрик снова прокашливается, и... неожиданно барак заполняет его голос, чистый и ясный, словно горный ручей.

Ты не проси, чтоб я запел,

Чтоб колокольчик прозвенел.

Мой стих таков, что горше нет:

Ничто и все – один ответ!

Ничто и все – один ответ!

Любовь сияла белизной

Голубки белокрылой,

Но так прекрасен был другой.

Что разлучил нас с милой.

Нет, не проси о том пропеть,

Не может голос мой звенеть.

Ведь счастья нет – и солнца нет...

Ничто и все – один ответ!

Ничто и все – один ответ!..

Песня льется легко и естественно. Но даже в тусклом свете качающейся лампы видно, что лицо певца напряжено, словно каждое слово дается ему с трудом, словно каждая нота представляется невидимой стрелой, пущенной сквозь упругую стену бело красного пламени.

Юноше с серебряными волосами эти ноты видятся взлетающими к дощатой крыше серебристыми огоньками. Их призрачный свет даже более реален, чем свет масляной лампы. Сложив ладонь чашечкой, он ловит чудесного дрожащего светлячка.

...Свист!

Песня Редрика обрывается.

Рассыпавшись серебряной пылью, нота тает в воздухе. Безымянный человек тупо таращится в пустоту между пальцами, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Слезы? Из за призрачного «ничто»?

– Так! – грохочет в дверном проеме грозный голос охранника. – Поем, значит?! Собрались тепленькой компанией... И кто тут у нас запевала? – белая дубинка упирается в грудь худощавого мужчины со светлыми, чуть рыжеватыми волосами: – Опять ты? Порядка не знаешь?

Редрик на солдата не смотрит. Тот тычет дубинкой еще раз.

– Шевелись. Маги хотят с тобой потолковать. И разговор тебе не понравится. Ты знаешь, что они думают насчет пения, особенно здесь.

Редрик медленно поднимается на ноги.

– Давай, двигайся, мой сладкоголосый!

Прежде чем юноша с серебряными волосами успевает воспринять, что, собственно, случилось, певца с солдатом уже нет. Лишь лампа раскачивается, задета кем то из них.

Откуда то, возможно, из его утраченной памяти, доносятся слова: «Пение дестабилизирует дорожные работы».

Больше ни слова протеста не прозвучало. Ни слова.

Юноша с серебристыми волосами поворачивается лицом к стене. Песня продолжает звучать в его сознании.

– Ничто и все – один ответ...

Ничто и все – один ответ...

Истомленные каторжники засыпают, а он еще долго лежит, уставясь в потолочные доски, нависшие почти над самым его лицом.