В голосе солдата сквозит раздражение. Он ниже безымянного ростом, но вооружен мечом и тяжелой дубиной из крепкого белого дерева.

Безымянный видит белое, с красноватым оттенком свечение, окружающее вложенный в ножны меч. Такое же свечение окутывает мечи всех дорожных солдат.

Носильщик, ковыляя, поднимается на площадку, опорожняет корзину. Затем направляется к парусиновой палатке под белым флажком с изображением зеленого листка. Там он ставит пустую корзину на землю.

Женщина в зеленой блузе, брюках из мягкой зеленой кожи и сапожках им в тон смотрит на него:

– Правая нога?

Он кивает.

– Сядь туда, – женщина указывает на короткую деревянную скамью. – Сними сапог.

Слова звучат обыденно, но его радует музыка ее голоса. Слабо улыбаясь, он садится и стягивает правый сапог, показывая язву, уже загноившуюся.

Целительница качает головой, словно она наедине с собой, и работник ее не слышит. Бормочет себе под нос:

– Идиоты. Нельзя надевать на голые ноги рабочие сапоги больших размеров...

Ее пальцы касаются кожи вокруг раны. Он морщится в ожидании боли, но прикосновение оказывается умелым, мягким и совершенно безболезненным.

– Хм. Могло быть и хуже, – приговаривает она, окуная белый тампон в какую то жидкость. – Предупреждаю, это щиплется.

Женщина начинает стирать влажной тканью с его стопы гной и кровь.

Жидкость оказалась не просто щиплющей, а прямо таки огненной. Юноша стиснул зубы, но не дернулся.

– Раз уж ты здесь, дай ка я проверю кое что еще, – произносит целительница.

Мягкие пальцы касаются его висков. В первое мгновение в голове разливается странное тепло. Но это ощущение исчезает даже раньше, чем стихает жжение в ране. Целительница отступает на пару локтей и смотрит на безымянного из под опущенных темных ресниц, неуверенно качая головой.

– Посиди там. Пусть подсохнет.

Юноша пересаживается со скамьи на указанный ею табурет.

– Целительница! – слышится чей то голос.

Оба поднимают глаза. У входа в палатку стоит дорожный страж, позади него – двое каторжников с носилками.

Одного из них по имени Редрик безымянный знает. Они соседи по бараку.

– Раздробленная нога, – безучастно произносит дорожный страж.

– Положите его на стол. Осторожно.

На глазах безымянного Редрик и другой каторжник кладут раненого на длинный щербатый стол. Осмотрев поврежденную ногу, целительница говорит:

– Я могу наложить лубок, но для верности его не мешало бы направить в Борлен, к мастеру целителю.

– Тьма! – ругается дорожный страж.

– Решать тебе. Две кости раздроблены. Я, конечно, попытаюсь спасти ногу, но мои возможности ограничены. Он сможет передвигаться без посторонней помощи не раньше, чем через полгода, а прежней его нога не станет никогда.

– Ладно, – ворчит страж. – Помоги ему чем сможешь, а как быть дальше, я спрошу у командира. Вы двое, – страж обращается к каторжникам, принесшим раненого, – хватит здесь прохлаждаться, живо за работу. А этот, – он указывает на безымянного, – скоро придет в порядок?

– Достаточно скоро. На сей раз ты отправил человека ко мне раньше, чем тот успел окончательно загубить ногу.

Страж поджимает губы, но не произносит ни слова и поворачивается. Редрик и второй каторжник уходят следом за ним.

– Моя нога?.. – спрашивает раненый рабочий. Это немолодой мужчина с проседью в клочковатой бороде и редких волосах.

– Тебя отправят к Клеррису. Им это не по нраву, но придется, – женщина роется в длинном сундуке, а потом, достав какое то устройство из парусины и деревянных планок, подзывает юношу:

– Ты, серебряная голова.