– Я подготовлю темницу, – предлагает Хартор. В ответ слышится тяжкий вздох.

– Ты хоть о чем то думаешь, а? Если линии его жизни окажутся сведены в одно место, это будет верным указанием. Задача – скрыть его местонахождение от маршала и тирана; до поры никто не должен знать, в чьих он руках. А там со временем мы сможем широко распространить слухи о жестоких западных дикарках, которые, следуя своей варварской природе, довели бедного юношу до смерти. Такая молва будет нам на руку.

– Но ведь именно мы...

– А кто узнает? Мы ведь не обязаны во всем руководствоваться соображениями Черного Ордена.

Человек в ослепительно белом облачении улыбается, хотя эту гримасу трудно назвать улыбкой.

– Черным такое не понравится, Дженред.

– А им незачем об этом знать. А хоть и догадаются, как они смогут хоть что нибудь доказать?

– Понял. Как насчет дорожно строительного лагеря?

– Превосходное предложение, лишь с одним дополнением. Он не должен знать, кем является.

– А если Белая Тьма перестанет действовать?

– Примерно на год ее хватит. А за это время...

Стоящие вокруг стола люди в белом глубокомысленно кивают. Все, кроме одного, – кивает, правда, и он, но его лицо лишено какого либо выражения.

XXXV

Рыжеволосая женщина встает и, шатаясь, утирает со лба пот.

– Ублюдок! Почему он не заботится о себе? Почему? Проклятая лихорадка, проклятая головная боль! Что они с ним сделали?

Не в силах сфокусировать взор, она снова оседает на деревянный стул, привинченный к полу напротив письменного стола. Ее пальцы впиваются в подлокотники, вырезанные в виде резвящихся дельфинов. Белые шрамы, все еще воспаленные шрамы на запястьях, горят почти так же, как раньше, когда ей приходилось носить браслеты из холодного железа.

– Сестра... – подавив речи, рвущиеся из глубины души, она бросает взгляд на полку над узкой корабельной койкой, где лежит белый кожаный футляр с зеркалом внутри. Левая рука непроизвольно поднимается, но тут же падает обратно на подлокотник.

И виной тому не качка. Ветры немилосердно треплют каботажное судно, идущее к северному побережью Слиго, в Тайхэвен, однако эту пассажирку морская болезнь не донимает. В отличие от лихорадки, терзающей ее тело, и мыслей, терзающих душу.

Обе руки вновь судорожно вцепляются в дерево, по пальцам пробегает дрожь.

– Сестра, ты заслуживаешь всех мук преисподней! – женщина обессиленно откидывается па стуле. Стоит ей закрыть глаза – и перед ними встает виденная в зеркале клубящаяся белизна. Она блокирует любые попытки восстановить прерванную жизненную связь.

– Будь проклята тьма... и он... и она! – срываются слова с растрескавшихся губ. – Будь все проклято!

XXXVI

Резкий, лишенный ритма лязг молотов о зубила наполняет утренние сумерки, окутывающие каньон.

Человек с серебряными волосами бредет мимо глубоких расселин, разделяющих заготовки монолитных блоков – каменных кубов со стороной в тридцать локтей. Поднимаясь к разгрузочной площадке, он наклоняется вперед, чтобы сбалансировать вес камней в корзине, не обращая внимания на привычную боль от парусиновых лямок, врезающихся в тело.

Перед ним расстилается новый искусственный каньон, открывающийся на восток, – острый как нож разрез в горном массиве. Дно этого разреза уже начинает покрывать плотно пригнанное мощение дороги. Дорога – так ему, кажется, говорили, – не отклоняясь в сторону и на палец, ведет из Фэрхэвена прямо к тому месту, где он стоит.