– Они говорили, что им нужно?

– Говорила только госпожа. Спросила насчет мастера, мол, который с запада... Ты, оказывается, мастер, а ведь не говорил, – добавляет она с укором.

– Я не мастер, – возражает Креслин, и знакомый приступ тошноты тут же заставляет его поправиться: – Не считаю себя мастером. Но некоторые считают.

Он мерит траву длинными шагами. Девчушка, стараясь не отставать, семенит следом. Вскоре они выходят к пологому подъему перед домом.

– А знаешь, мне тоже кажется, что ты мастер. И папа так думает. Мама понять не может, из за чего сыр бор. По ней выходит: ты и мухи не обидишь, и это должно быть ясно с первого взгляда даже последнему дураку, – на худеньком личике под вязаной шапочкой появляется озабоченное выражение. – А разве не так?

– Я не мог бы обидеть ни тебя, ни твоих близких. Вообще ни одного хорошего человека.

– А, значит, ты обижаешь плохих?

– Бывает, – сознается он.

– Я так и знала. Вот и госпожа говорила, что ты добрый мастер.

Креслин вздыхает: ну что можно объяснить ребенку?..

Тяжелые облака, становясь с каждым мгновением все темнее, стягиваются к холму, словно кавалерия к полю боя. Креслин переводит взгляд на чужаков. Все верхом. Еще две лошади с пустыми седлами. Женщина стоит перед Андре, и ветер доносит ее слова:

– Он вышел из грозы, говоришь? И не был промокшим?

– Верно, милостивая госпожа. Разве слегка обрызган. И совершенно не в себе. Жар у него был такой, что хоть чайник на него ставь. И бредил. Такое нес – ни словечка не понять.

Разговор прерывается, когда Андре и рыжеволосая незнакомка замечают приближение Креслина.

– Папа, я его нашла, – сообщает Матильда.

Андре, избегая встречаться с Креслином взглядом, смотрит на мокрую глину под копытами ближнего гнедого.

Поймав на миг взгляд глубоких зеленых глаз женщины, юноша кивает и направляется к пастуху.

– Андре, – как можно мягче произносит он, – спасибо тебе за все.

Пастух так и не поднимает глаз.

– Я искренне говорю: спасибо. Без твоей помощи я бы вряд ли выжил.

– Пастух! – голос рыжеволосой спокоен и властен. Андре наконец поднимает глаза.

– Я не собираюсь причинять ему зла, но здесь он больше оставаться не может, – добавляет всадница.

Креслин глядит на пустое седло, гадая, куда подевался спешившийся солдат.

– Досточтимый...

Креслин переводит взгляд на Матильду.

– Ты ведь не забудешь нас, правда? – тихонько спрашивает девочка.

Нет, он никогда не забудет ни этого краткого отдыха, ни радушия этого семейства. Равно как не забудет худенького личика и смышленых карих глаз.

– Я всегда буду помнить вас всех, Матильда.

Выпрямившись, он поворачивается к пастуху. Тот напрягается, но Креслин, не обращая на это внимания, заключает бородача в объятия. Лишь на миг, но этого достаточно, чтобы выразить переполнявшую Креслина благодарность.

– От всего сердца, – шепчет он, отступив на шаг.

– Ты настоящий человек, – понурясь, бормочет Андре. Креслин поворачивается к рыжеволосой (та снова верхом) и – указывает на пустое седло:

– Это для меня?

– Разумеется! – отвечает она с неприятным смешком. – Интересно, как еще ты мог бы добраться до Вергрена?

– Госпожа! – резкий голос человека в конце конной шеренги царапает слух, и Креслин делает шаг вперед, чтобы взглянуть на говорящего – коротко стриженного, темноволосого седеющего мужчину с орлиным носом.