Шоу выпрямилась на стуле. «Ладно. Что же мне делать?»

«Тот парень будет помалкивать, если и вы тоже». Шериф выдержал ее взгляд.

Изображение на экране застыло, пока Шоу сидела за столом, размышляя. Затем экран погас.

Тьма заполнила сердце Лары.

Она пронеслась через кухню, рыдая, вопя, шумно дыша, – тайфун ярости, который слишком долго сдерживался. Выгребла все из шкафчиков. Разбила все фарфоровые тарелки о мраморный пол, расколошматила об стены все хрустальные бокалы. Вытащив из шкафчиков все кастрюли и противни, разбросала их по кухне. Кряхтя от натуги, оторвала карманы от своего фартука и скомкала квадратики ткани в ладонях.

Все это заняло около минуты. В конце концов Лара сдернула телевизор с кронштейна и швырнула его в раковину. Окончательно выбившись из сил, доковыляла до стула у барной стойки.

– Зачем вы это сделали? – прошептала она себе под нос. – Зачем заперли меня здесь? С ним? Почему? В чем смысл всего этого?

Эти ее вопросы перемежались тихими всхлипываниями – отрывистыми, болезненными.

– Ведущая! – громко позвала Лара. – Эта видеозапись – не настоящая?

Голос Ведущей звучал как-то странно, когда она наконец отреагировала.

– Нет, – ответила женщина хриплым шепотом. – Запись подлинная.

Лагерь «Уайлдвуд»

Двадцать лет назад

Это было так давно… и все же мне всегда будет казаться, будто события той ночи произошли буквально только что. Той ночи, много лет тому назад. Они стали частью меня, въелись в мою плоть и кровь. И по-прежнему происходят каждую ночь.

Все это произошло в субботу.

После событий пятничного вечера Лара почти ни с кем не разговаривает. Таскает с собой серебряную фляжку с ромом, припрятав ее под мышкой, и поскольку она всегда была такой отзывчивой, такой милой, такой тихоней, никто даже не замечает этого и не задает никаких вопросов. За завтраком она подливает себе рома в растворимый сок из пакетика. Бесцельно бродит по лагерю, смотрит на всех волком, пререкается с вожатыми. Даже цепляется к кому-то из девчонок в очереди в душ.

Днем мы идем на озеро. Лара плавает на надутой автомобильной камере. Я пытаюсь заговорить с ней, но не знаю, что сказать. Ее уносит далеко-далеко от причала, далеко от меня. Далеко от всех. Я покачиваюсь в воде на своей собственной камере, закрыв глаза.

Я и сейчас могу все это себе представить, словно наяву. То, как солнце бьет мне в лицо. Плеск воды. Прохладную голубизну вокруг. Я провела свои первые несколько лет в тюрьме, цепляясь за эти воспоминания. Едва не задыхаясь от их горькой сладости.

Вожатые свистят в свистки, и мы начинаем грести к берегу. Солнце опускается за горизонт. Нам пора переодеваться и идти к костру.

Надо мне было тогда тоже просто пойти к костру…

Пока остальные тащат свои камеры обратно в лагерь, Линдси без умолку болтает про какой-то горнолыжный курорт и коттедж, который ее отец планирует снять там на Рождество. Мы возвращаемся в свой домик. Линдси, Эмили и Лара переодеваются в свои дизайнерские шмотки, а на мне все та же лагерная футболка, на которой со вчерашнего дня красуется пятно от кетчупа.

Линдси безапелляционно объявляет:

– Все собираемся в «Хэппи Бургер».

Я сижу и пытаюсь при помощи банки «Спрайта» вывести пятно с футболки.

– Где это?

Я – дура. Я не знаю, что такое иметь подруг. У меня никогда по-настоящему не было никого, кто мог бы за мной присматривать. Все мои представления о жизни почерпнуты из старых романов, где у какой-нибудь сироты всегда находились тайные родители, или тайный сад, или тайное богатство.

– Это такой ресторан в городе, балда, – цедит Лара сквозь зубы.