|
Захотелось подбежать к ней, обнять… Но как, если они с Воронцовым, как самые высокие, стояли в первом ряду и на них равнялся весь класс? Морская форма и одинаковый рост создавали ощущение похожести. На самом деле даже внешне они были совершенно разными: утонченный Воронцов и брутальный Новиков. Белая косточка и Косолапый, так называли их в классе. Причем Косолапый – не потому, что у Сергея были какие-то проблемы с ногами, а с намеком на его медвежью силу и добродушие, порой кажущееся. Так медведь на картинке милый и добрый, но экспериментировать, просовывая руку сквозь прутья решетки в зоопарке, чтобы погладить этого симпатягу, не стоит.
Конечно же, после окончания торжественной части они с матерью встретились, и Сергей, чувствуя себя совершенно по-дурацки, обнял ее ставшими вдруг неловкими руками. Ему показалось, что после того, как он поклялся в верности Родине, в его душе не должно остаться места сантиментам. Мать почувствовала его отстраненность, обронила слезу, вторую. Она теребила ленточки его бескозырки. Новиков отвел глаза и увидел Воронцова, стоявшего рядом с высокой статной женщиной. Они были очень похожи. Мать, подумал Новиков. Она тоже была в белой блузке, только строгой, без финтифлюшек. Идеально гладкие волосы, собранные в узел на затылке, и абсолютно прямая спина делали ее похожей на манекен, очень красивый и совершенно бездушный. Такую побоишься обнимать. Воронцов и не обнимал. Стоял, весь из себя гордый, крутил головой по сторонам. Увидел в толпе Новикова, подошел. – Вы, наверное, мама Сергея? – спросил он. Мать смутилась, покраснела, принялась поправлять сумку, висящую у нее на плече. – Он про вас много рассказывал. «Вот же врет, – подумал Новиков, – как по писаному». На самом деле о доме и родителях он ни с кем в училище не заговаривал. Как-то не до того было. А мать поверила, заулыбалась. – У нас вся деревня грустит из-за того, что Сережка уехал… Так и прицепилось к нему это «Сережка». Вот и Пашки Воронцова мать, когда в одно из первых увольнений они с Новиковым зашли к ним домой, поприветствовала друга сына: – Ну здравствуй, Сережка! Воронцов жил в доме, расположенном на центральном городском холме, откуда, если пройти немного вперед, открывался удивительный вид на севастопольскую бухту: синее море, голубое небо, белоснежные парусники, военные корабли и рыбацкие ялики, приземистый Константиновский равелин. Чуть дальше находился заброшенный Владимирский собор с израненными снарядами стенами и ступенями, заколоченными ржавыми листами железа дверями и окнами, где, по словам Павла, были захоронены адмиралы Корнилов, Истомин, Нахимов, погибшие на бастионах Севастополя в годы Крымской войны. Сергей тогда Пашке не поверил – ну где это видано, чтобы могилы знаменитых людей находились в таком запустении! У них, в Нижних Грязях, церкви не было, но небольшое кладбище за забором чистое, аккуратные могилки украшали кусты роз, сирени, бересклета и жимолости. Тем более чуть дальше, спиной к собору, стоял памятник Ленину с протянутой к морю рукой, у которого всегда лежали живые цветы. Это казалось Новикову несправедливым – Ленин, насколько он успел узнать, никогда ни в Севастополе, ни даже в Крыму не был, а адмиралы отдали за этот белокаменный город жизнь. Наверное, Пашка ошибается. Но покрытые многолетним слоем пыли, израненные, как стены и ступени, черные плиты на стенах собора, где на старославянском языке с ятями хоть с трудом, но все-таки можно было разобрать имена величайших русских адмиралов, подтверждали слова Воронцова. А рядом с собором совершенно случайно Сергей наткнулся на странное здание высотой со стоящие практически вплотную трехэтажки, чем-то напоминающее колокольню. Круглую кладку из крупных каменных блоков венчала восьмигранная башня с высокими арочными проемами. Сверху сооружение покрывала шатровая крыша и венчал острый шпиль. |
