— И что в этом плохого? — грозно насупился он. — Это почетное место!

Скептически хмыкаю в ответ:

— Почетное тепленькое местечко для маменькиных сынков, о которых никто и не вспомнит, когда их прах развеют над морем!

— Ты это меня маменькиным сынком назвал⁈ — Длинный навис надо мной мрачной громадой, но я спокойно встречаю его мечущий молнии взгляд.

— А как назвать того, кто не ищет подвигов и славы⁈ — Выскользнув из-под него, обращаюсь ко всей компании. — Я приглашаю всех, кто пожелает, и условия вы слышали. Хотите прозябать всю жизнь в Пергаме⁈ — Не оборачиваясь, тыкаю пальцем в чернявого. — Тогда вам с ним! А кто хочет неувядаемой славы и богатства, тот пусть приходит ко мне.

Для убедительности бью себя кулаком в грудь.

— Я не обещаю, что будет легко, но точно говорю вам: всех, кто пойдет со мной, ждет всемирная известность на все времена! Ваши имена войдут в анналы истории, и люди будущего будут грезить вашими подвигами!

В этот момент чувствую сильный тычок в спину и, не удержавшись, лечу на землю. Принимаю падение на выставленные руки, но подняться уже не успеваю. Сверху наваливается длинный, а где-то рядом звучит пронзительный вопль побитого мной крепыша:

— Дай ему, Ксантей! Дай как следует!

В противовес ему доносится испуганный писк Гуруша:

— Ты что делаешь! А ну, прекрати немедленно!

Этот голос защиты, естественно, никто не слышит, и я пытаюсь вывернуться из-под придавившего меня тела самостоятельно. Ни черта не удается! Этот Ксантей тяжелее меня раза в полтора, да и силы в нем побольше. Ведь почти на четыре года старше!

Не сдаюсь и брыкаюсь до последнего, а чужие руки безжалостно, раз за разом, тычут меня лицом в землю. Процедура эта не из приятных! У меня уже разбит нос и губы, а кровавая юшка размазывается по лицу. Чувствую, что мои детские силы на исходе, и делаю последнюю отчаянную попытку вырваться.

На удивление, в этот раз получается! Даже как-то слишком легко! Вскакиваю на ноги и вижу, что моих заслуг в освобождении нет. Просто чернявого стащил с меня тот другой, что пониже и пошире в плечах.

Слышу, как, удерживая своего товарища, он пытается его урезонить:

— Чего ты разошелся⁈ Ведь он малой еще совсем!

Длинный все-таки вырывается и вновь бросается на меня, но широкоплечий перекрывает ему дорогу.

— Не трожь его, Ксантей! — Коренастый здоровяк заслонил меня своей широкой спиной, чем вызвал приступ ярости у своего товарища.

— Ты что, Зенон, против меня пошел⁈ Из-за этого?!.

Я уже утер сочащуюся из носа кровь и облизал разбитые губы.

«Вот ведь урод! — крою длинного про себя. — Сзади напал, паскуда!»

Передо мной широкая спина, и кто-то держит меня за плечи, но я в таком азарте и ярости, что вырываюсь и кричу длинному:

— Сзади напал, пес! Слабак, тебе бы только с бабами воевать!

Я уже полностью пришел в себя и готов к бою. Я чувствую в себе силу и жажду схватки! Уверен, даже пятнадцатилетнему Ксантею победа надо мной так легко не дастся!

Чернявый рычит что-то в ответ, но тот, кого назвали Зеноном, его не отпускает, и тому не удается прорваться ко мне.

Наконец, оставив бесплодные попытки, он бросил испепеляющий взгляд на широкоплечего:

— Ты еще пожалеешь об этом, Зенон!

Тот ничего не ответил, и Ксантей, резко развернувшись, зашагал прочь. За ним, как Табаки за Шерханом, посеменил побитый мною крепыш Певкест, а вслед потянулись ещё пять-шесть пацанов, но большая часть осталась стоять на месте.

Воспринимаю это как свою победу и протягиваю открытую ладонь широкоплечему:

— Геракл! Рад знакомству!

Тот оторвал свой взгляд от уходящей спины друга и глянул на меня сверху вниз.