Он немедленно отправился в ванную посмотреться в зеркало. Вид у него был вполне приличный. Волосы, правда, всклокочены и редеют на макушке. Но в целом выглядит неплохо. Может, ему завести контактные линзы? Он снял очки и, прищурившись, вгляделся в свое отражение. Оно бы, конечно, хорошо, но тогда он делается не похож на Ермунна Хаугарда. Он носил очки с шестилетнего возраста. Нет уж, очков он не снимет. Девушки ведь не на это обращают внимание. Их больше привлекают внутренние достоинства. Он перечислил свои внутренние достоинства. Пожалуй, их было не так уж мало, а? Вполне возможно, что какой-нибудь девушке он придется по вкусу.

Он читал «Моего дядюшку Освальда» весь вечер.

Наутро его разбудил звонок в дверь. Он вскочил с постели, накинул на себя халат и прокрался в коридор, чтобы послушать. Черта с два он откроет. Safety first. Шаги. Позвонили у соседей. Приложив ухо к двери, он услышал: «Краткосрочная подписка на „Афтенпостен“. Всего одна крона в день». Ермунн с облегчением вздохнул.

К середине дня Ермунна вновь охватило беспокойство. Теперь, когда он добыл свои сведения, что он намерен с ними делать? Попытаться забыть? Он обладал информацией о деятельности нацистов, которой, очевидно, не было ни у кого другого. Удачное стечение обстоятельств в его жизни, а также собственные разыскания последнего времени позволили ему решить задачку и получить на нее страшный ответ. Неужели он теперь должен держать это при себе? И только кивать головой всякий раз, когда будут раскрываться новые террористические акции и преступления фашистов? Он взвалил на себя чудовищное бремя, поэтому-то он и представляет собой Среднего-с-Плюсом, представляет собой угрозу. Обращение в полицию исключалось. В настоящее время она поглощена борьбой с наркоманами. Ее не интересует Тайное Братство бывших и новых нацистов.

Бремя по-прежнему давило. Согнувшись под его тяжестью, Ермунн ходил из угла в угол по квартире. Он чувствовал свою ответственность. Пил одну чашку кофе за другой. Это было почище кносского лабиринта! Ему казалось, будто его заперли, не дают вырваться переполняющему его крику. Эх ты, минотавр Хаугард, пугливый бык! И все-таки непременно нужно сообщить кому-то его сведения – кому-то, кто сможет что-нибудь предпринять, сможет вырвать с корнем эту заразу. Тому, кто сумеет обнести стену, что того гляди растает, новой, более прочной стеной. Сейчас на фашистской клумбе расцвел пышным цветом кактус – расизм. Стены домов, где живут иностранные рабочие, испещрены ругательствами – расистскими ругательствами в адрес людей неарийского происхождения. Вот как оно начинается, вот как идеологи нацизма пытаются повлиять на общественное мнение, пробить дорогу официальному признанию своей партии, сочувствию ей.

В подавленном настроении Ермунн засунул в духовку еще одну пиццу. Так или иначе, ему нужно попробовать снять с себя это бремя, сообщить то, что ему известно, властям. Но поверит ли ему кто-нибудь, поймет ли и прислушается ли? Сомнительно, очень сомнительно. Если даже хаделаннское убийство не склонило власти к тому, чтобы всерьез задуматься о принятии закона, который бы запретил деятельность неофашистов, что же говорить о его случае ?

Если бы был жив Эмиль Золя… Его язвительное перо никого бы не оставило равнодушным. Он мог бы написать второй памфлет «Я обвиняю!». От лица евреев, пакистанцев, жертв бомб и зверски убитых молодых людей. Но Эмиль Золя умер в 1902 году.

А ты, Ермунн Хаугард, несчастный столяр, – что делаешь ты? Вкушаешь пиццу и зачитываешься «Дядюшкой Освальдом».