Также в своей нескончаемой тираде он упомянул: безвременно усопшего Икара, гордую птицу высокого полета под названием «кондор», чистое небо над нашими головами и лично товарища министра обороны, Устинова Дмитрия Фёдоровича.

Два заскучавших слушателя уже начали было поклевывать носами, а государственно безопасный генерал в мыслях своих готов был перейти от вопроса: «Когда же он закончит?» – к вопросу: «Когда же он, блин, сдохнет?!», но тут танковый генерал, произнеся «и в завершение…», политически корректно предложил выпить за руководящую роль партии и богатырское здоровье вновь назначенного первого секретаря, Михаила Сергеевича. Оба прокисших было генерала, вдохновленных финальной частью танкового панегирика, лихими пружинами взметнулись со своих мест и, выпятив грудь колесами среднеазиатской арбы, вид приняв залихватский, с одухотворенностью и верой, полыхнувшей в трезвых пока еще глазах, прокричав оратору троекратное «Ура!», наконец-то выпили залпом уже изрядно нагревшееся содержимое своих радужных рюмок. Одним решительным глотком выпили, запрокинув сосредоточенные лица к потолку, потому как спирт неразведенный по-другому пить никак не возможно. Иначе всю гортань пообжигаешь и такая же неприятность, как с прапорщиком Нюхом, из канистры отхлебнувшим, случиться может.

Ну и вот, «жахнули», стало быть, генералы.

И тут началось! Танковый генерал, вогнав в себя полновесную рюмку, вдруг вернул голову из запрокинутого положения в исходное и, широко распахнув удивленные глаза, выпустил изо рта фонтан мелких брызг, громко шлепая мокрыми губами. Выглядело это так, будто перед танкистом сейчас был вовсе не праздничный стол, плотно уставленный закусками в честь отважных авиаторов, а здоровенная гладильная доска, на которой в полный размер разложен шелковый парашют, и его, парашют этот, генералу тщательно погладить поручили. Поручили, а утюг дали без отпаривателя. Старенький такой утюг вручили, который для горячности на газовой плите греть следует. Вот и брызгает теперь генерал так богато и обильно, чтоб в парашюте том дырок невзначай не напрожигать.

Петькин генерал, единовременно со всеми остальными полновесную рюмку заглотивший, ровно через секунду побагровел лицом и закашлялся так, будто ему, бедолаге, в широко раскрытый рот расплавленного свинца ливанули. Глаза его, в которых предвкушение сладостной встречи с алкоголем явственно прочитывалось, одним махом наполнились чувством глубокого недоумения. При этом они самым необъяснимым образом увеличились в размере больше чем в три раза и почти выпали из орбит. Из этих, практически вывалившихся глаз по багровому генеральскому лицу бурным потоком полились крупные, как виноград, слезы. Со всего маху рухнув на диван спиной подобно подпиленному дубу, «наш» генерал начал громко откашливаться и со всей дури колотить себя в грудь кулаками, будто стараясь выбить из организма не только то, что он секунду назад в себя проинтегрировал, но еще и собственные легкие. А также желудок вместе с пищеводом.

И только «васильковый» генерал, приученный любые невзгоды и неожиданности мужественно переносить и огорчения своего, если оно вдруг всей мощью неожиданно нахлынет, никоим образом не проявлять, стоял с каменным лицом Феликса Эдмундовича и рентгеновским взором сверлил противоположную стену. Через долгую минуту он гулко глотнул содержимое рюмки, загнав его в самую глубь своего организма, и, помолчав с минуту, к «нашему» генералу обращаясь, бархатистым баритоном произнес:

– Ох, и гнида же ты, Петрович!

«Наш» генерал, который, как мы все теперь понимаем, был в свое время рожден от отца своего, Петра, с таким обидным утверждением не согласился и, малость откашлявшись, предположил, что гнида, скорее всего, не он, а совершенно наверняка ординарец, каковой теперь сидит в приемной и домой поскорее улепетнуть мечтает.