Однако ординарец, вызванный для детального дознания и с самого порога той самой «гнидой» громко обозванный, в низменности собственной натуры признаваться ни в какую не желал и свою непричастность доказывал тем, что ну никак он не мог, вот те крест. Якобы у него, у ординарца этого, совсем недавно на любовном фронте небольшой конфуз со здоровьем случился, и он уже две недели как об алкоголе только мечтает, потому как антибиотик, в его организме неустанную борьбу с грамотрицательным диплококком ведущий, употреблению Spiritus vini сильно противится и неприятными последствиями сулит.

Кожевенный доктор, который ординарцу курс лечения прописывал, так ему и сказал. «Ты, – говорит, – капитан, бухать даже не вздумай, а то сдохнешь ни за грош. Помрешь, как собака хворая. И на эти свои бля. ки пока ходить не моги, – говорит. – Охолони чутка! Не порть нам статистику по заболеваемости! А вот как только пролечишься, – говорит, – и срамной болезнью народ стращать прекратишь, так всегда пожалуйста – дуй до горы, слабостью слабого пола в свое удовольствие пользуйся. Скотина…» Так что, не столько судьбы собачьей опасаясь, а скорее о новых сексуальных похождениях мечтая, к полуштофу ординарец не прикасался как минимум последние две недели. Да и вообще, не далее, как неделю назад, сам генерал почти в том же составе День физкультурника отмечал, и никаких претензий к напитку тогда не возникло. Точно не возникло! Так что он, ординарец, вовсе не виноватый, и истинную причину нужно в другом месте поискать.

В общем, разошлись генералы неудовлетворенные, с ординарцем на всякий случай за руку не прощаясь, а генерал Петрович еще долго в одиночестве сидел и тихо грустил, потому как незаслуженно присвоенное звание «гнида» с него до тех пор, пока полная ясность не наступит, «васильковый» генерал снимать напрочь отказался.

* * *

Вот какую удивительную историю поведал Картофан Петьке, начавшему понимать, куда родимый ротный клонит, и оттого зардевшемуся ярким пламенем лопоухих ушей.

«Ну посидели себе тихонько, ну музычки малость послушали, – продолжил излагать Картофан в философской задумчивости. – Так что ж с того? Дело понятное, молодое. Разве кто супротив или спрос какой за музыку учинил? Да ни Боже ж мой! Слухайте себе, сынки, сколько влезет. Только чтоб потом и порядок, и полный ажур были! Да и за графинчик тот тоже спрос невелик. Кто вообще за графинчики переживает? Вы бы его, как только до донышка допили, вообще выбросить могли. Генерал-то решил бы, что никакого графинчика и не было вовсе, что память его подводить стала. Приказал бы, и ему враз три новых поднесли бы. Полных, по самое горлышко. Аж бегом поднесли бы! Ну так нет же ж, вы же ж, дурни глупые, совсем с умишек своих посходили! Вы зачем, баламошки кривобокие, генералу в графин замест спирту замечательного обычной воды из-под кранту туалетного набулькали?! А?!!!»

Спросил и внимательно Петьке в глаза заглянул, будто там ответ на свой вопрос рассмотреть понадеялся. В Петькиных глазах, налившихся кровью от нахлынувших чувств, ясно читалось только одно: «Ой, мамочки-и-и-и!!!», и потому Картофан, не дождавшийся ответа на свой, больше риторический вопрос, просто махнул на него рукой.

«Так что теперь из-за водицы туалетной и глупостей ваших у генерала нашего авторитет сильно подорванный, и остальные генералы в него пальцами тычут и слова неприятные о нем друг другу рассказывают», – продолжил он. «А все отчего? А все от глупостей и скудоумия, понимаешь», – философски умозаключил картофельный прапорщик.