А вот вы хоть и сами, товарищи дорогие, припомните, какую ассоциацию у вас это самое слово «самогон» вызывает? Я не про сивушный привкус и невероятную крепость накрученного градуса, не про запах и дрожжевую муть, я про внешний вид упаковки. Тары, так сказать. Вспомнили? Представили? Именно так – вам, как и мне, вскормленному киношными стереотипами, упаковка самогона представляется не иначе как здоровенной бутылью литров на тридцать, наполненной мутноватой жидкостью и для верности заткнутой половинкой кукурузного початка. Емкость бутыли от индивида к индивиду может разниться, а початок может заменяться стандартной пробкой, огарком свечи или даже простой тряпочкой, но общий облик самогонной бутыли все ж таки остается неизменным – здоровенная стекляшка с мутным дымом угарного пойла вовнутрях.

Но не тут-то было: из кузова грузовой газельки, припаркованной на пирсе у трапа «Титана», пара матросов, словно дружные муравьи, перетаскивала на борт ГРЕЧЕСКИЕ АМФОРЫ. Амфоры имели классическое острое донышко, ажурные ручки по бокам, а пробки, коими горлышки амфор закупоривались, для надежности были еще и воском запечатаны. На глаз емкость каждой амфоры составляла ну никак не меньше двух литров, а их самих было ну никак не меньше полутора десятков. На мой вопрос: «Чегой-то?», доставивший меня товарищ вкусно облизнулся и сообщил: «Это Анатольевич, вот ведь душа человек, на общую поляну от себя маленечко попить проставляется».

И дальше мой товарищ рассказал о том, что этот самый Анатольевич, промышляющий то ли древесиной к китайцам, то ли байкальской водицей к японцам, но, скорее всего, и тем, и другим одновременно, страсть как не любит выпивать крепкие напитки, произведенные кем-то другим. Пусть это будет даже производитель с мировым именем и заслуженной репутацией. Никак не верил Анатольевич в то, что какой-нибудь «Кристалл» или Jack Daniel в состоянии произвести напиток, каковой его, Анатольевича, не просто своей органолептикой поразит и порадует, но еще и не потравит метиловым спиртом к чертовой бабушке. Не доверял Анатольевич по той причине, что в близлежащем городке, гордо несущем во второй половине своего названия географическое определение своего же местонахождения – «Сибирское», самого «настоящего» армянского коньяка, к примеру, производилось даже больше, чем в самой Армении. Я уж не говорю о напитках типа водки, при изготовлении которых в водно-спиртовой раствор пищевой краситель добавлять не требовалось. Качество этого пойла, разлитого в разнообразные бутылки под броскими этикетками мировых производителей, было таковым, что редко кто из выпивающих не становился козленочком, уже первого копытца до дна не допив.

Один из участников сегодняшней водной феерии, будучи постоянным членом сего скромного мужского клуба, это самое производство в том самом Усолье то ли организовывал в свое время и теперь им почти полностью владел, то ли «крышевал» настолько надежно, что все тонкости и подноготные сибирского бутлегерства знал в деталях. Знал и потому на вопрос сотоварищей, его или не его бутылка «Гжелки», которую ему теперь под нос для экспертизы тычут, лишь стеснительно улыбался и, становясь на некоторое время философом, предлагал признать весь мир иллюзорным, а потому конкретно не определенным. При этом сибирский виночерпий старался спрятать руки за спину и на стекле «Гжелки» отпечатков не оставлять, а дотошным товарищам предлагал на всякий случай экспериментов с бутылкой не ставить.