В конечном счете после детального изучения забора парламента Слоном была нащупана вполне подходящая брешь в этой неприступной крепости народного парламентаризма. Один из участков забора, примыкавший к городскому пустырю, зарос разнообразной растительностью не в пример сильнее, чем все остальные участки забора. Сильно зарос, если честно. И единственной преградой, мешавшей пройти в этом месте, не оставив после себя следов и не поднимая тревоги, была допотопная камера наблюдения, закрепленная на обрезке металлической трубы, прикрученной, в свою очередь, к верхушке бетонного забора. Слон, не боявшийся африканских гадов в принципе, долго копошился в диких зарослях предстоящего места преодоления забора и, вернувшись через полчаса из кустов так никем и не укушенный, сообщил: «Стоит, гадина, и за честными людями наблюдает!» Потом он, посидев несколько минут в глубоком раздумье, убежал на пустырь и вернулся оттуда, неся в руках увесистый кирпич. «Ща!» – пообещал он и вновь нырнул в зеленые кущи, скрывающие и забор, и камеру, этот забор охраняющую.

Через некоторое время он вернулся без кирпича, но с камерой, которую он тем кирпичом умудрился с ее местоположения сбить. Улыбка растянулась на лице Слона такая, что из нее одной можно было бы трех Чеширских котов сотворить. Оказалось, что все ухищрения Слона в попытках укрыться в кустах и спрятаться за стволы деревьев в момент метания кирпича, дабы в этот момент в недрах системы охраны незапечатленным оказаться, были совершенно напрасными, поскольку выяснилось, что камера ни к чему, кроме забора, не подключена. Ни к питанию, ни к системе передачи видеосигнала. Обозвав службу охраны парламента «лохами», Слон спрятал добытую камеру в багажник, сообщив Дмитрию: «Здесь и пойдем».

Просто перелезть через забор и под покровом ночи, уподобившись общеизвестному Мишке Квакину, незамысловато подтырить малость зеленых насаждений парни посчитали ниже собственного достоинства и специальных, благоприобретенных на родине навыков. Банально умыкнуть дерево Дмитрий посчитал недостойным потомка великого комбинатора, а Слон заверил, что так за «языком» только «салажата зеленые» ходят и что елку нужно брать по всем правилам военной науки. Пообещав, что он всё устроит как нужно, Слон умчался куда-то и часа через два вернулся с кучей всяческого хлама, как позже выяснилось, не совсем нужного. Он приволок несколько мотков крепкого синтетического шнура, целую связку карабинов «усиленных, универсальных», несколько фонарей самой разной конструкции, ножовку «обычную, широкую», еще кое-какую мелочь и три больших тюбика вазелина.

И если назначение всего остального пусть и туманно, но все-таки было понятно, то с вазелином у Дмитрия возникли вопросы. Он, в задумчивости вертя тюбики в руках и рассматривая их со всех сторон, опасливо спросил: «Это на случай, если поймают, да?» Слон же, обозвав Дмитрия «темнотой», сообщил «духу необразованному», что это вовсе не для смягчения наказания, а как раз наоборот – для маскировки во избежание. Оказывается, печная сажа или, допустим, угольная пыль, смешанные с этим прекрасным вазелином, создавали идеально черную пасту, нанеся которую на лицо любой военный имел возможность раствориться в ночи не хуже Боба Марли, нырнувшего в бочку с черной тушью. Ну или, уподобившись снежку Рэмбо, этим эрзац-гуталином можно было сделать две широкие полосы под глазами, которые стали бы поглощать свет, мешающий замечательно прицеливаться.

Дима липкой гадостью мазаться отказался, потому как целиться в этот раз им нужды не было, но в основном потому, что отмыть это по завершении операции будет практически невозможно, оттого что вазелин впитывается, если кто не знал.