– Юрий Василич, я уже измучилась с ним, – подключилась к разговору начальник отделения дознания Ольга Романовна Шелестова, невысокая элегантная брюнетка лет сорока с небольшим. На данный момент у него откровенно просрочены четыре материала, из уголовных дел – два. Все остальное – на грани просрочки. Все, что я могла, от него раскидала девочкам, себе взяла одно дело, надеемся, что все выправим в эти дни. Слава богу, что ни одного арестантского дела не было!

– Ну, ну, – подключился зам по работе с личным составом моложавый подполковник Назаров с холеными усами. – Кто этому Кислякову дифирамбы пел? Кто его в великие начальники прочил? Вот теперь и давайте, будем расхлебывать все, что этот деятель натворил. А зная его говнистый характер, он нам кровушки-то всем попьет. В общем так, готовим его на увольнение и чем быстрее, тем лучше.

– Согласен! – сказал. Но, сегодня уже поздновато, а завтра День Полиции. Сами понимаете, негоже это как-то все в праздничный день. Давайте одиннадцатого все и сделаем, как положено.

Десятого ноября всем отделом пошли они в кафе День полиции праздновать. Большинство со своими половинками. Ну и Вадик, конечно же, не стал исключением. Ну а Лизоньку у бабушки оставили. Поначалу как-то скучновато было, сидели, сосредоточенно внимали официозным тостам. Но вот, тяжко-неловкая протокольная часть завершилась, и расслабились все, повеселели, посудой зазвенели, заговорили наперебой. Музыка заиграла ритмичная, громкая, задорная. Ну ведь не станешь же сидеть, жраниной заниматься, когда организм от души поколбаситься хочет!

Ух, теперь отдышаться бы!

– Ну что, господа офицеры, по маленькой, что ли? – Залихватски предложил Вадик.

А Маша неодобрительно покосилась. Нет, она не была занудой, не устраивала ему сухой закон пилила за каждую выпитую каплю. Просто у Вадима всегда был внезапно-непредсказуемый переход от очень хорошо до очень плохо. И до кондиции он дошел весьма быстро. Сидеть надоело. Пошел побродить. Поболтал с сыщиками, поржал с участковыми.

– О, Катюха! – обрадованно увидел молодую дородную блондинку – инспектора по делам несовершеннолетних. – И куда ты идешь?

– Посикать захотела! – кокетливо ответила она.

– И я захотел. Значит у нас с тобой есть общая цель! Пошли!

В крохотной подсобке никого не было, из всей обстановки – банкетка да одежда на вешалках. Страсть отключила разум. Пощечина была страшной. Нет, не от силы удара, а от вложенной в нее ненависти. На бледном Машином лице не было ни слезинки. Только гадливость и презрение.

– Прямо сейчас я уезжаю к маме. Завтра приеду за вещами. Не одна. Ребенка ты больше никогда не увидишь. Алименты платить будешь по суду. А теперь, пшел вон отсюда! – и ослепила полным ненависти взором.

«Все, вот и все я потерял! Я теперь жизни лишился! И на кого позарился-то, на Катюху, которая с всем отделом переспала! И чего мне, <чудаку> не хватало? Нет, надо было без Машки вчера и не видела, и не бредила бы. Вон сколько без жен-то было и что? Белыми воронами не смотрелись.

Ну а теперь уже точно все. Знаю я ее. Маша не из тех, кто может вот так запросто утереться, и простить. Нет, в ней твердый стержень есть. И даже если и захочет, то не переломит она его никогда. Мосты, как говорится, сожжены. А ведь я люблю ее по-настоящему, а уж в Лизенке вообще души не чаю, это частичка моя, святой, светлый человечек!».

Эх, как представил он, что матери звонить надо, аж с души заворотило. Рука телефон держать хочет. Экран, будто под напряжением, прикоснуться боязно, того и гляди разряд пронзит. «А дайка я налью грамм пятьдесят». И нет.