Я дудел, как полоумный, извлекая из этого музыкального инструмента всю гамму звуков. Мой этюд в пьяных тонах, конечно, невозможно было слушать. Добавляло пикантности и то, что я старался, как в последний раз. Поэтому выходило громко и отвратно. Как и многое в моей жизни.

Нет, если не придет анцыбал, то явно должны явиться черти, чтобы набить мне морду. Потому что сейчас я превзошел даже парней на заниженных приорах и разваленных шестерках, которые гоняют по ночам с громкими мерзкими звуками из своих машин, отдаленно похожими на музыку.

Поэтому когда вдали нечто зашевелилось в топи, я даже расстроился. Я искренне считал, что еще не все высказал в своем произведении. Не поделился с миром теми эмоциями, которые выражал в музыке.

Анцыбал не торопился показаться из воды, по движению напоминая крокодила. Видно, что присматривается, наблюдает. Я же добавил напора, чтобы болотник не сильно засиживался в укрытии. И сработало. Тот замер на несколько секунд у самой прогалины, а затем медленно полез на сушу.

Напоминал он что-то среднее, между человеком и лягушкой, что ли. Тело вполне антропоморфное, даже животик такой классический, пивной. Кожа смуглая, болотно-зеленая, защитного цвета. Между пальцев перепонки. А вот морда не очень. Широкий, почти до ушей рот, длинный язык, которым можно брови облизывать. Бровей, кстати, у него не было. Что до глаз, то они оказались большими, но мутноватыми, словно подернутыми пленкой. И судя по всему, он действительно был слепым. Не обманула тетрадка.

Ровно пять рубцов, нечисть как под заказ — под стать мне. Как неожиданно и приятно, очень приятно.

— Ру-бе-жник, зачем, хули-га-нишь?

Говорил он медленно, при этом некоторые слога растягивая, а другие произнося нормально. И всем своим видом демонстрируя, что готов к конструктивному диалогу. Поэтому я поступил как истинный дипломат.

— В жопу иди!

И продолжал дудеть, чувствуя, как от напряжения на лбу набухла вена.

— Ру-бе-ж-ж-ж-ник.

От возмущения бедняга заикаться стал. Это да, у меня редкая способность доводить даже таких опытных и нордически спокойных существ, как та же Инга, до белого каления. А анцыбал, пусть и повидавший многое на своем веку, особой психической стабильностью явно не обладал.

— Чего говоришь? — вновь оторвался от музицирования я. — Куда иду? Никуда. Сижу тут и играю.

— Да как ты… — раздулась грудь болотника.

— Чего хочу? — сделал я вид, что не слышу его. — Чтобы ты катился в свое болото и отстал от меня.

Великое дело — психология. Особенно если знаешь, куда надавить, чтобы человек делал то, что тебе нужно. Некоторые всю жизнь учатся искусству манипуляции. У меня мастерство задеть болевые точки любого было врожденное, от природы, так сказать. И действовал я часто по наитию. Даже когда сам не очень хотел обидеть кого бы то ни было.

Я мог бы еще добавить. И мысленно готовился и дальше выбешивать болотника. Однако не пришлось.

Глаза анцыбала будто бы стали еще более мутными, чем прежде. А затем он с каким-то яростным бульканьем, бросился на меня.

Выглядело это скорее забавно, чем страшно. Все же анцыбал являлся нечистью водной, а не сухопутной. Наверное, в болотах он грациозен как дельфин. А вот на земле казался неуклюжей коровой на коньках. Бежал, растопырив руки и смешно раскидывая ногами.

Опьяненный яростью к нарушению болотного закона о тишине и дополнительно спровоцированный моими словами, он не заметил Мышеловки. И влетел в нее правой ногой.

Я вообще рассчитывал, что печать не особо навредит нечисти. Разве что чуток уменьшит прыть анцыбала. После чего я постараюсь найти лицо у болотника и в короткое время набить его. А потом, уставшие и довольные, мы сядем за стол переговоров. Где я буду угрожать, а анцыбал кивать и слушаться.