— Он лишить нас рубежник. Теперь должен ответить. Хист за хист!

— Он не знает наших порядков, — возразил Форсварар. — У него доброе сердце, Скугга благоволит ему. Ты слишком молод и горяч, но я вижу это.

— Хист за хист! — настаивал ведун.

— Какой еще хист за хист? — спросил я.

И явно сделал что-то неожиданное. Потому что теперь все остальные рубежники, включая стражников обратили свой взор на меня. Я почувствовал это буквально кожей.

— Я же сказал, — спокойно ответил старик ведуну. — Скугга всегда видит подлинную суть рубежника.

— Простите, кто видит?

— Скугга! — медленно и настороженно произнес ведун-прокурор. Точно боялся обитеть этого неведомого Скуггу.

Угу, зараза, значит и ты можешь говорить по-русски, когда захочешь!

Вот еще любопытно, я искренне считал, что этот тип ненавидит меня. Непонятно за что, конечно. Да и всю дорогу он вел себя довольно негостеприимно. Однако сейчас рубежник будто решил сменить гнев на милость. По крайней мере, смотрел на меня скорее заинтересованно.

— Теневой мир. Или, как принято говорить у вас — Изнанка, — ответил Форсварар. — У нас под этим понимается нечто более всеобъемлющее. Скугга — живое существо.

— Типа ноосферы?

Не знаю, каковы были познания у правителя в русском, однако он кивнул.

— Каждый, кто приходит сюда, попадает под пристальное внимание Скугги. Она испытывает его, смотрит, как он льет из себя хист или напитывается новым. И принимает только того, кто чист душою и сердцем.

— Что происходит с теми, кого не принимает? — похолодело у меня внутри. — Он умирает?

— Нет, — покачал головой Форсварар. — Но она ему не благоволит. Не помогает. Такому рубежнику приходится прилагать определенные усилия для всего, что он делает. И Скугга обезображивает его, чтобы у каждого было понимание, кто перед ним. Рутна!

Я не сразу понял, что последнее слово является именем. Так звали одного из однорубцовых рубежников с «шрамированным» лицом. Потому что я до сих пор не знал, как назвать эти следы на физиономии. Рутна подошел к правителю, причем, даже не поклонился. Странные у них тут порядки.

— Покажи! — приказал Форсварар.

Рубежник сдавил зубы так, что их скрип услышали, наверное, даже снаружи. Однако повиновался. Он ловко скинул плащ и свободную до бедер рубаху. И я содрогнулся. Длинная изломанная линия шла от поясницы по всему левому боку, забираясь на шею и лицо. И вроде ничем не отличается по цвету от кожи, разве что чуть светлее, но ты понимаешь — это что-то нездоровое.

— Довольно, — сказал правитель, Рутна молниеносно оделся.

А я почему-то вспомнил видение про обезображенную Наталью. Вот оно в чем дело.

— Рутна очень честолюбив. Это плохое чувство для рубежника, — продолжал Форсварар. — Мы говорили, что ему не нужно брать хист. Но он сам убил тварь. И стал рубежником. Только Скугга не приняла нового сына.

— Что с ним теперь будет? — спросил я, глядя, как уходящий Рутна злобно смотрит на меня. Словно это я был причиной всех его несчастий.

— Ничего. Ему нельзя брать новый рубец, следует осторожно обращаться с хистом. Иначе будет труднее оставаться в этом мире. Промысел начнет заполняться все медленнее, пока не станет пожирать его изнутри. В таком случае…

— Вы убьете его?

— Нет, в таком случае у рубежника два варианта — ритуальное самоубиство, чтобы хист остался среди защитников города.

— А второй?

— Изгнание, — развел руками Форсварар. — Мы не можем насильно нести свою волю среди равных. Иначе Скугга отвернется и от нас. Мы должны давать выбор.