Так я постигал, что жизнь диктует изменчивость условий. Значит, ни к чему нельзя ни особенно привыкать, ни тянуться душой. В каком-то смысле я ощущал себя путешественником, первопроходцем. А это соответствовало моей глубинной тяге к свободе.

Единственной проблемой оставалась школа. Мне только что исполнилось тринадцать — седьмой класс государственной средней школы в Амхерсте. Начальное образование потерпело полный крах — в третьем классе меня оставили на второй год. Потом, после развода родителей и переезда в Амхерст, я перешел в новую школу, но и там тоже ничего хорошего не получилось. Ну а теперь мне предстояло кое-что похуже.

С самого первого дня, как только я вошел в дверь и ощутил устойчивый запах хлора, я понял, что проучусь здесь недолго. Хлор означал бассейн. Бассейн означал принудительное плавание. А это, в свою очередь, означало не только необходимость ходить перед всеми в одних плавках, но снимать эти плавки на виду у других мальчиков, когда кое-что у меня съежилось от холода.

Вторую проблему составляла эстетика. В моем понимании большое серое одноэтажное здание более походило на фабрику, выпускающую мясные продукты или, в крайнем случае, пластмассовые глаза для меховых игрушек. Не то место, где мне хотелось бы проводить значительную часть жизни. А вот кинотеатр в Амхерсте казался как раз очень привлекательным заведением. В нем даже была комната для курения. А еще мне очень понравился магазин «Чесе Кинг» на Хэмпшир-молл. Там продавались блестящие рубашки и фантастически красивые белые брюки с раз и навсегда загла-женными складками.

Однако все эти радости бледнели перед главной, настоящей проблемой: жить приходилось в окружении самых нормальных американских детей. Сотни их толпами ходили по классам, коридорам, залам, по улице — словно тараканы по кухне Финчей; разница состояла в том, что тараканы мне докучали меньше.

С этими детьми я не имел абсолютно ничего общего. Их мамы грызли тоненькие, словно спички, полоски морковки. А моя мама ела спички. Они ложились спать в десять вечера, а я обнаружил, что жизнь вовсю продолжается и после трех ночи.

Чем больше времени проводил я в доме Финчей, тем яснее сознавал, какая нелепая трата времени — ходить в школу. Она представляла собой всего лишь место для детского времяпрепровождения — без значительных планов и идей. Даже Натали как-то сказала, что если бы ей пришлось посещать не частную, а государственную школу, она бы туда попросту не ходила.

Семья Финчей продемонстрировала мне, что, оказывается, можно устанавливать собственные правила. Жизнь каждого человека, даже ребенка, принадлежит лишь ему одному, и никто из взрослых не имеет права в нее вмешиваться.

Поэтому я ходил в школу только иногда. Один день, порой два дня подряд. А остальные двадцать восемь дней в месяц я занимался собственными делами, как то: вел дневник, смотрел фильмы и читал романы Стивена Кинга. Я очень аккуратно соблюдал правило не отсутствовать в течение тридцати дней кряду, поскольку в таком случае совет школы мог принять «кардинальное решение», вплоть до перевода в исправительную школу.

Фокус состоял в том, чтобы показаться на регистрации, в инспекторской комнате, а потом слинять. Это создавало неразбериху в школьных данных и позволяло улизнуть сквозь щель. А то, что я ни с кем не дружил, никого не знал по имени, делало меня практически невидимым.

Однажды я вернулся домой рано. Отметился в инспекторской, потом с независимым видом удалился с фабрики. День стоял прекрасный, в кармане у меня лежало семь долларов.