—  Что?!

— Правда. Я только что там был. Хоуп держит беднягу в корзинке и говорит, что он умирает, а она не хочет оставлять его в одиночестве.

— Ты серьезно? — Натали подняла брови своим фирменным способом. Выражение означало «не пудри мне мозги».

— Совершенно серьезно.

Она схватила свой «Кэнон» и побежала вниз по лестнице.

— Нет, не так. Просто склонись и наклони голову к лампочке, — распорядилась Натали, крепко сжимая в руках фотоаппарат.

Я стоял возле лестницы, стараясь не поймать еще раз волосами паутину. Я только что осветлил их на два тона, и они были еще слишком пористыми. Поэтому я волновался, что грязь осядет на корнях. Еще одной обработки волосы могут и не выдержать.

— Вот. Так хорошо, — одобрила Натали.

Хоуп лежала на боку, почти вплотную прижавшись лицом к бельевой корзине. Мутный свет лампочки рисовал под глазами трагические темные круги. Вспышка, которую Натали нацелила сквозь отверстия в корзине, нарисовала на ее щеках тонкие полоски. Вполне возможно, именно этот кадр окажется великим.

В этот самый момент на верху лестницы появилась терзаемая подозрениями Агнес.

— Чем вы все здесь занимаетесь? Даже и не пытайтесь курить травку или делать что-нибудь еще в том же роде.

Ничего подобного я в своем доме не потерплю.

Натали в этот самый момент готовилась сделать снимок.

— Заткнись! — закричала она. — Оставь нас в покое!

— Предупреждаю, — не сдавалась Агнес, — я расскажу обо всем доктору.

— Ты здорово придумала, Нэт, — подала голос Хоуп. — Очень мило с твоей стороны спуститься сюда и сфотографировать нас. Этот снимок будет особенным.

Натали рассмеялась:

— Не стоит благодарностей!

— Прекратите, вы там, внизу! — надрывалась тем временем Агнес. Она сейчас казалась еще более назойливой, чем обычно. Мне даже захотелось подняться по лестнице и закрыть перед ее носом дверь, но поскольку я не был ее ребенком и вообще жил в чужом доме, то, конечно, не мог себе такого позволить.

Хоуп произнесла:

— Она так мамашничает.

— Не двигай губами.

Слово «мамашничать» принадлежало к разряду докторофинчизмов. Оно соединяло в себе понятия суетливости и навязчивости и основывалось на постулате, гласившем, что после определенного момента в жизни излишняя опека человеку лишь вредит. А момент этот наступал примерно в десять лет. «Мамашалка» хотела вас подавить и морально связать. Если ей, например, требовались деньги, она могла спросить: «У тебя есть десять долларов?» Доктор Финч считал, что ее вовсе не касается, есть ли у человека в кармане десять долларов или нет. Если тебе нужны десять долларов, то скажи: «Мне нужны десять долларов». Или: «Ты не мог бы мне дать десять долларов?» Все в доме очень боялась мамашничать. Но, конечно, главной мамашалкой выступала Агнес. Она воплощала собой антихриста душевного здо-ровья и эмоциональной зрелости.

После того как Натали удовлетворила бушевавшую в ней страсть к фотографии, она поинтересовалась:

— Сколько еще ты собираешься здесь оставаться?

Ответ Хоуп прозвучал очень мрачно:

— Столько, сколько потребуется.

Снова оказавшись наверху, в комнате Натали, и вволю отсмеявшись, мы задумались, не пора ли позвонить доктору.

— Похоже, у нее все это на полном серьезе, — предположил я. — Судя по всему, она не шутит.

— Твои волосы выглядят такими сухими, — заметила Натали. — Ты что, снова их красил?

— Сейчас речь не о моих волосах, — ответил я. — Вообще-то я действительно их красил. Хотел чуть-чуть осветлить. Так они будут выглядеть более естественно.