— Более естественно, чем твой естественный цвет?

Нет, Натали просто не могла понять этой основополагающей концепции. И никогда бы не смогла. Сама она с трудом заставляла себя мыть голову. Это единственное, что меня в ней отталкивало. Если бы она хоть чуть-чуть постаралась, то могла бы стать просто красавицей, а не такой вот толстой, безвкусной и неуклюжей растяпой. Я немедленно постарался прогнать эту мысль. Мы с Натали были очень близки; иногда я чувствовал, что она читает мои мысли.

— Что с тобой? — тут же спросила она.

Так я и знал. Она услышала то, что я подумал.

— Я ни о чем не думаю, — соврал я.

—  Что?

— Что ты сейчас подумал? Твои волосы выглядели прекрасно.

Фу ты, черт.

— Так как же насчет Хоуп? — Я попытался сменить тему разговора.

— Пусть папа с этим разбирается.

В тот же вечер, когда доктор сидел перед телевизором, а Хоуп все еще лежала в подвале рядом с бельевой корзиной, в которой сидел ее кот, мы подробно объяснили доктору Финчу ситуацию.

Он слушал очень внимательно, время от времени кивая и произнося:

— Понимаю, понимаю.

Должен признать, что его профессионализм производил большое впечатление. Он и выглядел, как истинный психиатр. Правда, лишь до тех пор, пока не открыл рот и не заговорил.

— Давайте спросим у Бога, — произнес он.

Натали тут же, как автомат, подошла к каминной полке и сняла с нее Библию. Книга лежала рядом с помещенной в рамку черно-белой фотографией киношной вывески, которая гласила: «Сегодня: “Бархатный язык”».

— Ну так, давайте попросим совета. — Доктор закрыл глаза.

Натали провела пальцем по корешку и наугад раскрыла книгу.

Доктор опустил палец на страницу. Потом открыл глаза и спустил очки, до этой минуты сидевшие у него на лбу.

Натали вслух прочитала строчку, на которую попал палец доктора:

— И в те времена не было мира.

Доктор захохотал, от чего очки сползи на кончик носа.

— Ну, видите? Вот ваш ответ. Потрясающе!

— Я не понимаю, — пожаловалась Натали. — Что это  значит? — Она уселась на диване поближе к папочке.

— Ну, — начал он своим хрипловатым баритоном, — думаю, Господь хочет сказать, что для всех нас, включая Хоуп, настали времена тяжелого стресса. А возможно, для Хоуп особенно. Вся эта история с котом, — он помахал рукой, словно рассеивая дым, — просто стресс. Я посове-товал бы не обращать на нее внимания. Пусть все разрешится само собой.

Все разрешилось на той же неделе, чуть позже, смертью. Мнения насчет ее истинной причины разделились. По словам Хоуп, «котик скончался от кошачьей лейкемии и старости». Я считал иначе: кот умер оттого, что в течение четырех дней сидел в подвале в бельевой корзине без еды и питья. Часть меня очень жалела кота, но лишь очень маленькая часть. Я начинал понимать, что если жить слегка в будущем — что случится дальше? — то можно не принимать настоящее близко к сердцу.

Через неделю я вошел в кухню и увидел, что Хоуп сидит на стуле возле печки. Взгляд ее казался совершенно пустым, а в руке она держала совок для снега. На дворе стояло лето.

— Зачем тебе совок?

Она вздрогнула и подняла на меня глаза.

— Ой, привет, Огюстен.

Я внимательно на нее посмотрел и поднажал:

— Ну так?

— Что «ну так»?

Я схватился за ручку совка.

— Что ты делаешь этим совком?

На глаза у нее навернулись слезы.

— Фрейд жив.

—    Что?!

— Правда. Я шла домой и как раз возле двери кухни услышала, как он кричит там, под деревом.

Хоуп похоронила кота под одиноко стоящим во дворе деревом.